Союзник
Шрифт:
Я гуляла в столице и парке, скакала в степи по утрам, а вечерами посещала спектакли, концерты и рауты. Однажды я даже попробовала знаменитый ниратанский тэрн — невыносимо-крепкий напиток с легким ароматом хвои и каких-то фруктов. Первый глоток перехватил дыхание и наполнил глаза слезами. После второго я поняла, что пьяна, и поспешно отставила бокал в опасении утром найти себя в подсобке одной из городских таверн. Иногда я случайно встречалась с канцлером в трапезном зале и других уголках дворца, и всякий раз он был подчеркнуто-вежливым и отстраненным. Мы перебрасывались ничего не значащими фразами, он делал мне дежурные комплименты, задавал дежурные вопросы, ответы на которые не слушал; всегда быстро сворачивал общение, и удалялся в сопровождении своего секретаря и двоих Младших. После
Канцлер назначил мне содержание на время, что я проведу при дворе. Это не те деньги, которыми я привыкла распоряжаться дома, но их хватило на множество необходимых девушке мелочей, и на заказ нескольких новых нарядов у модистки. Их хватило на то, чтобы с комфортом жить в сладеньком мирке дворца и столицы, плескаться в варенье, отодвинув от себя тревогу, тоску, ответственность, и принятие решения, которое никто не примет за меня.
Очередным горячим душным вечером я обнаружила на своей кровати красивый предмет, поблескивающий в свете ламп. Это была раскрытая сосновая шишка, вроде той, что изображена на гербе Ниратана, искусно выполненная из серебра. Я взяла шишку в руки и повертела ее, рассматривая. Она была довольно тяжелой, размером с крупную сливу. Гладкий металл приятно холодил кожу, аккуратные чешуйки сверкали при каждом моем движении. Я провела пальцем по краешку чешуйки, и увидела прозрачный туман над своими руками, появившийся из ниоткуда. Воздух дрожал и сгущался, туман становился насыщеннее, и в глубине его мерцали крохотные искорки-огоньки. Огоньков становилось все больше, они плавно двигались, сбиваясь в группки; группки плотнели, превращаясь в фигуры. Фигуры подрагивали и меняли очертания, создавая сказочное изображение. В облаке тумана я увидела искристое ночное озеро. В его глади отражались нереально большие и яркие звезды, огромная круглая луна проложила по нему дорожку сияния. По берегам озера колыхались ветви плакучих ив, темно-фиолетовое предрассветное небо раскинуло над ним свой призрачный купол. Свежесть ночи и прохлада воды коснулись кожи и дыхания.
Стоило мне положить шишку на столик, как волшебство пропало. Я улыбнулась, обрадованная подарком. Ниратанская правящая семья велика; зачаровать предмет способен кто угодно из королевских магов. Но так приятно думать, что это был именно Риель.
Ночью мне приснился сон — реальный, как прочитанный рассказ.
Я лежу на жестком колючем ковре, и первая мысль — опасение, что ворсинки натрут обнаженную кожу. Из окна под потолком струится лунный свет, придавая телу голубовато-серебристый оттенок.
Риель стоит рядом. Как всегда, он одет во все темное, а на руках — плотные перчатки. При неясном лунном свете его лицо трудноразличимо. Лишь глаза выделяются — черные, глубокие, невероятно яркие. Как тоннели в никуда.
Я сажусь на ковре, выпрямляя спину. Комната состоит из теней и размытых пятен, как непрорисованный фон — ее не рассмотреть.
Риель стоит спиной ко мне, он полностью обнажен. Его тело тонко, без богатых рельефов. Это тело человека голубых кровей — оно стройно, и не знакомо с физическим трудом. На гладкой коже танцуют лунные блики. Он молчит и не шевелится, и будто бы даже не дышит.
Негромкий звук, похожий на деликатное покашливание, летит откуда-то сзади, отвлекая меня. Я оборачиваюсь, но размытые пятна комнаты походят на клочки облаков и темного дыма, и в рваном мареве не рассмотреть третьего.
Риель сидит на ковре напротив меня. Максимально близко, но не касаясь. Над его плечом кружат искорки-огоньки, но пропадают, стоит мне моргнуть. От него пахнет предрассветной свежестью и хвоей; тянет прохладой, как от воды. Его дыхание неслышно. Дыхания как будто вовсе нет.
Мне страстно хочется видеть его руки без перчаток, но он держит их за пределами
моего зрения. В молчании он преодолевает пару разделяющих сантиметров, и медленно целует меня. Мои губы обжигает тэрном.Снова тихий звук за спиной — на сей раз это шорох ткани. Шуршание платья благородной дамы. Клочки облаков рассасываются и редеют; я могу рассмотреть ковер, на котором сижу. Это ковер, устилающий тронный зал замка Эрдли; он густо усыпан сосновой хвоей.
Рваная дымка тает вовсе, и я вижу трон на постаменте, и королеву Лилиан — на троне. Ее маленькое бледное лицо не имеет выражения; колкий, едкий взор устремлен на нас. Мне холодно, словно кожи касается ледяное железо. Я вздрагиваю и смотрю на Риеля. Он полностью одет, и стоит чуть поодаль. Левую сторону его лица заливает темная кровь, обильный поток стремится по шее в воротник. Левая рука безвольно висит, словно не имея костей. Перчатка на ней отяжелела, пропитавшись кровью; крупные капли падают с нее на ковер, на сосновые иглы. Он смотрит мимо меня и мимо Лилиан, и продолжает молчать.
В воздухе витает предрассветная свежесть.
Встретив канцлера в трапезном зале, я вспомнила свой сон, и вздрогнула от пробежавшего холодка. Гнетущее послевкусие осталось после того сна — некая легкая беспредметная тревожность, будто стоишь спиной к непроглядной тьме.
Он прохаживался по залу, перебрасываясь короткими фразами с публикой. Я наблюдала за ним из тихого уголка; и боролась с воображением, упорно избавляющим канцлера от одежды. Ксавьера неслышно возникла рядом, и напугала меня смехом.
— Все льешь слюни на него? — воскликнула она бесцеремонно, толкнув меня в плечо раскрытой ладонью. — Брось свои фантазии, он твоим не будет. Ты благородный цветочек, бесспорно, но занято сердечко его, смирись.
Она расхохоталась над своими словами, как над искрометной шуткой, а я вдруг выпалила невпопад:
— Тобой?
Хохот согнул бедняжку пополам.
— Нет, не мной, — в муках и трудах процедила Ксавьера. — Я — мышь по сравнению с его избранницей, — добавила она, кое-как отдышавшись. — У него отменный вкус не только на костюмы.
Ты — мышь, но я-то — нет. Я — леди Хэмвей, и это не пустой звук. Я не привычна к равнодушию, не знакома с отказами. И прямо сейчас я готова заключить с неотесанной грубиянкой пари.
— На что будем спорить? — ухмыльнулась я, толкнув ее в плечо по примеру. — До своего возвращения в Тиладу я побываю с ним в постели, и не раз. Придумывай ставки.
Сокрушительный смех вновь переполнил ее тело и хлынул наружу.
— Девочка моя, ведь не каждый правитель пропускает через себя весь двор, плодя бастардов, как твой папаша! Ты принимаешь Риеля не за того…
Слова врезались в меня горячей пощечиной, дух перехватило гневом.
— Следи за языком, ты говоришь о короле, — выдавила я в сухой ярости, но ярость тут же осыпалась с меня подобно снежной крупе.
Точно! Почему я не подумала об этом раньше? Ведь вполне может статься, что я — не единственный бастард Филиппа. Ведь даже мой брат может оказаться наполовину принцем. Если я разыщу других возможных наследников, то отделаюсь от своей повинности, переложу груз на кого-то другого. Боги, ведь я могу быть спасена!
Велмер Виаран.
Наблюдая за девочками, я отметил, что нрав у них веселый, легкий. Ни заносчивости, ни каких-то выпендрежей, ни особых манер, предписываемых этикетом. Видимо, этикет ничего такого не предписывал. Всякие родственницы канцлера в одной куче с офицерской и солдатской мелкотней, с простолюдинами-слугами, с беспородными щенками, с деревянными игрушками, с пылью, насекомыми, разбитыми коленками… В Тиладе такого не увидишь. Там вокруг каждого высокородного отпрыска — толпа нянюшек, а сам отпрыск весь чистенький и беленький гуляет по дорожке, и даже с дерева упасть для него, бедняжки, недосягаемая роскошь. В Ниратане все проще, сословия размыты, манеры не в чести, на всякую скромность вообще всем начхать. Что девки в тавернах, что дамы во дворце — глазами раздевают, и не краснеют даже. Вот так зазеваешься, а она уже обеими руками у тебя в штанах. Хах! Дикари, конечно, но мне такие по нраву.