Союзник
Шрифт:
Я однажды забрел на веранду, и услышал, как непонятный мужик обращался к канцлеру по имени. А до этого слышал, как две матроны гадали, какой формы у него задница. А самое главное — с веранды канцлеровской меня пинками не погнали. И вообще ниоткуда не гнали, нигде руганью не крыли, никто затрещины ни разу не дал. Если это не дикость, то я не знаю, что тогда дикость.
А дети носились по саду, кидались подушками с шезлонгов, валялись в траве, хохотали и горланили, как безумные. Капитан привел меня в этот сад, забрав из кабака, где я пытался выторговать себе шляпу. Там у одного мужика был цилиндр — ну до крайности идиотский. У этого цилиндра болтался сзади петушиный хвост, наверху — гребень, а спереди — клюв и зенки. И все цветастое: красное, зеленое, желтое. Неописуемо глупая шляпа — самая глупая, что я в жизни видел. И зачем она мне потребовалась — я вообще без понятия. Просто мужик не хотел ее отдавать. Ни за пять эстинов продавать (больше
Он привел меня в сад к мелким принцессам (или как они тут называются?), показал одну, самую шебутную и кучерявую, и сказал:
— Подружись с ней.
Я знатно обалдел. Мне, швали солдатской, дружить с принцессой? Мне, дядьке заросшему — с маленькой девочкой? Ты не перегрелся часом, капитан? Или, может, тэрном переугощался?
— Завтра доложишь, — сказал он, и ушел восвояси.
Я остался стоять, как обухом ушибленный.
Ладно, хрен с ними, с сословными условностями, но почему я? Почему он постоянно подкидывает мне заданий, когда другие баклуши бьют? И дома, и теперь здесь. У меня ж все равно сроду ничего не получалось, и ничего впредь не получится. Я бестолковый и бесполезный — это уже факт доказанный. Меня даже бабка с дедом вышвырнули, когда родители померли, — потому как бестолковый и бесполезный, им не нужен такой. Я не обижался на них никогда, потому что я и сам себе не нужен, чего ж о других говорить? Н-Дешью взялся меня учебой-работой грузить, как будто в этом какой-то смысл. Если дурака грузить, он умнее не станет — это даже такой дурак, как я, знает. Была даже мысль, что он специально меня делами занимает, чтобы я по улицам не шлялся, ерундой не маялся. Наверно, и теперь в этом дело. Подсунул принцессу, только чтоб из города увести.
Ну, принцесса и принцесса. Маленькая совсем, и что с того? Уж лучше с ней общаться, чем с моими корефанами и корефанками, с которыми мы вместе прибыли из Тилады. Они своим нытьем все печенки проели уже. Они-де предавать королеву не планировали, и бежать с родины не согласны. У кого там невеста осталась, у кого муж, у кого мамка с папкой, у кого дите. Дом у них там остался (а то я не знаю этот дом — жалкая казарма в тени замка, с сентября по май сырость и холод, из простуд и телогреек не вылезаешь). Любимая пивнушка там осталась, Лойдерин — город-булыжник, тьфу ты. Ну да, мне проще. У меня в целом свете никого и ничего, меня куда забросит, туда и заброшусь. Счастливой жизни все равно не будет — не то сословие у меня, чтобы счастливо жить, но в Ниратане воздух как-то разреженнее, атмосфера легче. Веселее здесь, и пусть он катится, дом этот, вместе с его плесенью и манерами. А эти корефаны и корефанки все ныли и ныли, и капитана поливали гадостью. Мне даже пришлось физию оббить одному, чтобы не слишком крякал. Чего я не люблю — это когда на личности переходят. Вот сделал он из вас преступников — так и поливайте его за это. А зачем крякать, мол, он подаренное кольцо носит, хотя жена уж хрен знает когда померла, и сам при этом грязным развратом с бордельными шлюхами забавляется. Так, мол, чтит память жены, лицемер. Мол, либо кольцо сними, либо от шлюх выползи. А я хочу спросить, какое ваше, козьи рожи, дело, что он там носит, как забавляется, и что чтит? Это вообще-то к сути не относится. Я вот ненавижу Дионте до судорог в кишках, но я не буду говорить, что у нее зубы летучемышиные. Потому что моих людей она в лоскуты рвала не зубами, и они здесь совсем ни при чем. Она вообще всеми своими частями симпатичная, вот только зубы эти…
Я наблюдал за кучерявой принцессой, и понимал, почему капитан выбрал ее. Она дралась подушками, как будто ото львов отбивалась, все самые высокие изгороди и деревья были ее, самые цветастые синяки и ссадины на ней собрались. Такая девочка точно не побоится знакомиться с заросшим чужеземным дядькой.
Помявшись и внутренне поохав, я подошел к ней. Поджилки тряслись, честно скажу. И пока я ждал, когда стражи меня схватят и уволокут, попутно переломав ребра, которые нарядный придворный магик-целитель только на днях мне срастил, пока я этого вот ждал, она мне улыбнулась во все свои челюсти, и сказала, что ее зовут Рамина. И тогда я тоже улыбнулся, и сказал, как меня зовут, и началась дружба.
Мы с ней мастерили силки для кроликов и удочки из подручных средств. Из деревяшки вырезали кинжал, и стали разучивать приемы. Наловили карпов в пруду, и запекли их в углях на берегу. Я даже научил ее менять набойки на ботинках, хотя не смог представить случая, в котором это умение бы ей пригодилось.
Она научила меня плести фенечки из цветных ниток. Было увлекательно, хотя я без понятия, где бы этот навык пригодился мне. Нам было весело, это правда. Я ей понравился, и это тоже правда, хоть и удивительная. Я всегда очень удивлялся, если вдруг кому-то нравился.Капитан несколько дней слушал мои доклады о наших с Раминой развлечениях, и наконец велел:
— Попроси ее кое-что сделать, — он протянул мне плоский кожаный футляр непонятного назначения. — Она ведь не пожалеет чар для человека, научившего ее ловить кроликов?
7
Ксавьера Дионте.
Никогда не любила масштабные народные празднества, но этот денек меня отчего-то радовал. Даже жонглирующие шуты в кретинских колпаках не раздражали, хотя это совсем на меня не похоже. Ночью я развлекалась, заставляя солдатушек разыгрывать сцену из «Казни Пертидоры» (там есть замечательный эпизод допроса с пристрастием, переходящий в непродолжительную, но задорную оргию). Теперь, смакуя отдельные моменты, я была вдохновлена до предела открывшимися возможностями. Ставить спектакли по любимым книгам — вот в чем мое предназначение!
На площади перед дворцом собралась такая толпа народа, что я еле-еле разыскала Альтею. Вчера она сказала мне придумать ставки, и я придумала. В случае ее проигрыша она у меня сыграет Пертидору (или еще кого-то — в моей библиотеке полно интересных героинь). В случае выигрыша (которому не бывать) я стану ей верной подругой и пажом, и поступлю на службу к ее сливочному крутобедрому величеству, если возьмет. А она возьмет. Я умею быть верной подругой и пажом.
Праздник катился к кульминации: вода в фонтане заменилась розовым вином. Это расшевелило не только городскую бедноту, но и дворцовых шишек, которые таким вином могли бы наполнять свои личные купели. Альтея неумело, но душевно танцевала «елочку» с высокородной детворой. Почему-то «елочка» хорошо получается только у детей, а потом способность к ней перерастается. Зарастает лобковыми волосами.
Среди народа я рассмотрела елайца Шеила, стоящего у палатки с абрикосовым лимонадом. Он равнодушно водил взглядом по толпе, и выглядел не развлекающимся, а скорее ожидающим. К нему подошел солдат, которого я маленько не добила в лесу, и всучил ему некий плоский предмет. Елаец быстро спрятал предмет во внутренний карман своей куртки, и тут…
Страшный грохот где-то за спиной заглушил музыку и веселые вопли, шум фонтана и скрип карусели. Мощный удар сбил меня с ног, резкая боль, вспоровшая колено, вырвала из горла вскрик. Вместо веселящейся толпы возникла толпа, мечущаяся в панике. Виолончель неуверенно попискивала среди ора, словно один музыкант не мог понять, продолжать ему играть, или уже не надо.
Выжигающе-яркая вспышка белого света врезалась в глаза, и я с силой зажмурилась. Началась какая-то невероятная бредатория, какая-то круговерть, в которой я не могла разобраться, стоя я, или лежу, или лечу, или зависла вниз головой. Пространство вокруг меня дрожало и пульсировало, трепыхалось и вращалось, сжималось и разжималось, и это было так отвратительно и страшно, что не передать словами. Мне казалось, что неведомый громадный организм вот-вот переварит меня, и исторгнет из себя естественным путем.
И он исторг…
Один, два, три… — зачем-то я начала считать секунды — четыре, пять… После пяти я ощутила опору. Сумасшествие вокруг меня прекратилось, воздух замер, и постепенно стал наполняться звуками и запахами. Я неуверенно приоткрыла глаза, и увидела прямо над собой чистейшее синее небо, а вокруг себя — высокую пыльную траву.
Острая боль в колене мешала соображать. Я сморгнула слезы, и повертела головой по сторонам. Трава, трава, обрывки пестрых тряпок, трава, гнутые куски металлических штырей, обломки каменных стен. Один из обломков лежал на моей ноге.
Приподнявшись на локте, я огляделась. Пыльная степь уходила за горизонт со всех сторон света, и лишь небольшой ее участок вокруг меня выглядел как ярмарочная площадь после взрыва. Обрывки шатров, россыпь какого-то хлама, булыжники, пестрые уличные украшения. Люди с ошеломленными и напуганными лицами — оборванные, окровавленные, озирающиеся вокруг. Как и я, они не понимали, что за диковинное безобразие случилось, куда подевалась площадь, и куда подевался праздник.
Мимо пронесся светловолосый парень, тиладский солдат с добротными бицепсами и трицепсами, обозначенными под курткой. Тот, которого я потрепала в лесу, и которого видела сегодня у лимонадной палатки. Велмер — я вспомнила имя. Он мазнул по мне быстрым взглядом, и даже не замедлил шаг, не говоря о том, чтобы предложить помощь. Проследив за ним глазами, я обнаружила его цель. В паре десятков метров от меня Альтея боролась с обрывками цветастых полотен. Правильно бежишь, птенчик, надо помочь госпоже.