Союзник
Шрифт:
К моему удивлению, передвигались мы довольно бойко. Всем не терпелось скорее уйти подальше от места, которое напугало нас до безобразия. Даже толстая матрона демонстрировала неожиданную прыть. С самой телепортации она не произнесла ни слова, не назвала даже своего имени, и про себя я стала называть ее Плюшкой. Найрис — паренек-Младший, выглядел приободрившимся, на ходу треплясь с Велмером.
— Ты подходишь мне по возрасту и полу, — выдал он с полушутливой стыдливой надеждой. — Ты мог бы взять меня себе, если бы был ниратанцем…
Птенчик прыснул смешливо, поправив тюк с вещами за спиной.
— Разве я не слишком мелкая сошка, чтобы быть Старшим?
— Ты маг, — возразил Найрис. — Маг — это всегда Старший.
Велмер
— Ты бы тащил за меня этот тюк? — уточнил он. — Чистил бы мне сапоги, бегал за пивом, выносил похмельный тазик? Стриг бы мне ногти на ногах?
— Все, что скажешь, делал бы! — заверил Найрис. — Я исполнительный! Я мало ем, и одежду ношу аккуратно, и вещи не ломаю. Я не надоедливый, мало разговариваю. Могу вообще весь день молчать! Могу неделю молчать! Оставайся в Ниратане, а? Здесь хорошо, солнечно, весело. А если я тебе не понравлюсь, сможешь меня обменять или продать. Только в приют не отдавай, в приютах плохо. Они берут со Старших деньги за содержание, а тратят их на себя, а не на Младших. Мне рассказывали…
Я внезапно одобрила ход его мысли.
— Действительно, Птенчик, оставайся, — предложила я своим самым цивильным тоном. — Я замолвлю словечко, чтобы тебя взяли ко двору. Будешь гулять в городе, забавляться с маленькими принцессами. А взятых Младших можно хоть каждый день менять — это ж не детские. Чего ты смотришь на своего пастуха? Переезжать в другую страну нигде не запрещено. Если решишь уехать, командир тебя не удержит.
О желании взять его в свою группу я умолчала, естественно. Это бы отпугнуло его бесповоротно.
— Отстань, Найрис, — буркнул он, помрачнев и загрузившись.
От шутливой темы пахнуло чем-то реальным, и это зримо надавило ему на мозги.
Тесные ботинки все-таки натерли мне ноги, но боли я почти не чувствовала — ее заглушала боль в колене. Я старалась держать темп и не отставать от остальных, но от этого хромала только сильнее. Птенчик поглядывал на меня с удовлетворением. «Ползи, ползи, сучка…» — читалось на его мордахе. Наверняка он был бы рад, если бы тот обломок я поймала не ногой, а головой. Вот чудак, прости, Создатель. Сначала напал на меня, а потом обозлился за то, что я защищалась. Мне жаль, что в Тиладе столько народа полегло, я же не выродок. У меня там погибли двое. Но то была одна ситуация, а теперь другая. Мы больше не воюем, малыш, мы вместе рискуем сдохнуть от жажды. Или от ходячих фарфоровых кукол, или еще от чего.
Я поймала себя на том, что часто смотрю на небо, проверяя, выглядит оно нормальным или бутафорским. Удивительное дело, но с уверенностью тут не ответишь. Пейзаж быстро примелькался, и каждая его деталь начала вызывать сомнения.
За день на нашем пути пару раз возникали деревни — невероятно унылое зрелище. Крошечные халупы, сооруженные из соломы, веток и мусора, из старых одеял и дощатых ящиков. Худые куры, с криками бегающие от плешивых петухов. Козы в кособоких загончиках, сделанных из хлама. Дети — чумазые, оборванные, играющие с хламом в пыли. Тощие женщины с серыми лицами, жарящие лепешки на камнях. Уныло, уныло…
— Какая ужасная нищета, — сокрушенно заметила Альтея, глядя по сторонам. — Все это так не похоже на то, что я видела во дворце и столице…
— Можно подумать, у вас не так, — ответила я. — Королевский двор и бедная деревня — это два разных мира в любой стране.
— Я лучше буду смотреть на этих оборванцев, чем на тех блестящих кукол, которые на нас ночью напали, — пробормотал Птенчик.
Альтея передернула плечами.
— А мне кажется, что эта деревушка настолько убога, что тоже выглядит как декорации, — сказала она.
Я вздохнула.
— Нет, здесь как раз все выглядит вполне естественно.
Завидев путников, местные высыпали на улицу. Тетеньки одергивали одежды и поправляли волосы, стараясь выглядеть лучше, дяденьки распрямляли спины и всячески принимали бравый вид. Детей
выставляли вперед, самых симпатичных подталкивали в нашу сторону. Все смотрели на нас оценивающе и с надеждой.— Неужели они готовы отдать детей? — уточнил Шеил, не очень веря.
— Конечно, — быстро ответила я. — Свободные Младшие либо живут вот так, либо бомжуют в городах. Либо ютятся в сараях при фермерах, если те возьмут их работать в поля. Найти себе приличного Старшего — это для них единственная возможность вылезти из грязи и безнадеги. Каждый свободный Младший мечтает быть чьим-то, даже слуги во дворце, потому что только это дает им человеческий статус. Свободных можно бить, насиловать, можно убивать, как мух — легко и безнаказанно. А занятые Младшие защищены законом. Это важно.
Лицо Альтеи, розовое от свежего загара, стало злым.
— Закон мог бы защитить их, дав им права, — отрубила она. — Не понимаю! С делением на сословия все ясно. Твое сословие — это тип твоей крови и магической энергии, здесь все естественно. Если ты родилась с темной кожей, или с веснушками, или с энергией целителя, или вообще без энергии, то это твоя природа. Но простолюдин-Старший физически ничем не отличается от простолюдина-Младшего. Так почему один может быть богатым торговцем, а другого можно убить, как муху?
Я не стала отвечать. Откуда мне знать, почему? Почему женщины носят юбки, а мужчины — брюки? Не почему. Просто так сложилось исторически.
К Альтее подошла девочка — крошечная, как кабачок — и протянула ей бамбуковую свистульку. Альтея шарахнулась от нее, как от ужасного паука, пробормотав:
— Чего она хочет?
— Как будто ты сама не понимаешь, — буркнула я, разворачивая дите за плечи, и аккуратно подталкивая к родителям. — Она хочет, чтобы ты взяла ее для своей дочки. Видишь, такая маленькая, а уже знает, к чему стремиться. Леди самая нарядная, значит самая богатая. Чем успешнее Старший, тем успешнее ты.
Моя дурочка Мири гордилась мной, когда я была нищей и бездомной. Ведь я бросила семью, сбежала, ушла в никуда, в ночь, с пустыми руками… Я выглядела такой отважной и отчаянной в ее глазах, такой принципиальной, гордой, сильной. Да, она была не очень сообразительной. Да, она была нюней сопливой, а я ненавижу сопливых нюнь. Но она любила меня, Тьма бы разодрала всю эту долбанную степь, и этих кукол, и этот телепорт, и праздник, и весь этот угребищный мир! Она не хотела красивой и сытой жизни, не выпрашивала побрякушек и развлечений, даже когда деньги зазвенели в кармане. Не обижалась на меня, когда я зверела. А я то и дело зверела — по десятку раз на дню. Она же бесила меня одним своим видом. Потому что я, идиотка, забывала, что значит вырасти с кем-то в одной коже. Тиладцы не поймут. Они со своими родными не бывают так близки, как мы с детскими Младшими. Ни одного секрета — ни большого и серьезного, ни маленького и постыдного — у меня не было от Мири, а у нее — от меня. Ни с кем я больше не буду и вполовину так близка. Никто не будет доверять мне без остатка, отдавая себя в мои руки. Если бы я завязала ей глаза, подвела к обрыву и сказала прыгать, она бы прыгнула без колебаний. Потому что если я говорю прыгать, значит там безопасно. Она бы даже не спросила, зачем, даже не задумалась бы над этим. А я не защитила ее от кукол. Я не заслужила свою Мири.
Местные жители рассказали о поместье в паре дней пути, и мы, приободренные, двинулись туда, рассчитывая найти лошадей, провизию и карту.
Вечер застал нас на берегу широкой тихой реки. Чем сильнее темнело, тем сильнее чувствовалось напряжение. Мои спутники кидали взгляды на небо слишком часто, и слишком часто озирались по сторонам.
На небе красовалось уже знакомое созвездие — топор, торчащий из рогатой головы. Не было слышно ни птиц, ни цикад, комары не пищали над ухом. Никто не говорил о прошлой ночи и не тревожился вслух, но было видно, что не только мне не по себе.