Чломма
Шрифт:
Он очень аккуратно высвободился из липких объятий. Тихо и спокойно сложил в рюкзак свои пожитки. Собрал разбросанные по земле флакончики дэфры, выпавшие из поясной сумки Анчисс. Бесшумно выскользнул из-под тента, защищавшего от дождя.
И тут его пронзило воспоминание. Имя изолятки красной нитью вплеталось в засорённое сознание того злополучного креатора. Имя обрамляла кайма ненависти и жажды мести. Тогда в своём кабинете на семидесятом ярусе 'Ниббаны' Ильс долго копался в его голове. После сеанса Финн простил даже своих родителей, но только не её. Ильса передёрнуло. Образ ребёнка с безъязыкой чёрной
В отдалении раскатисто запел какой-то упившийся дэфрой надсмотрщик. Никем не задержанный Жартовский пробрался к шатру Анчисс.
У приоткрытого полога босиком в одной рубашонке стоял мальчик. Ветер спутал его светлые волосы в один большой колтун. Колени поблёскивали свежими кровоподтёками.
– Рэйми?
– тихо позвал Ильс.
– Ты не мой папка, - раздался строгий голосок в его голове. Нутро онемело. Прежде он не общался с телепатами. Он присел на корточки. Осторожно потрепал ребёнка по худому плечу:
– Нет, парень. Конечно, нет.
Глаза ребёнка постоянно меняли цвет, куда быстрее, чем у матери.
– Но ты отведёшь меня, - голосок всхлипнул, - к Цанти?
– Мы постараемся её найти.
– Она там! Я чувствую!
– Рэйми указал пальчиком на запад.
– Пойдём скорее!
– Не вопрос. Давай только раздобудем какую-нибудь одёжку. Путь неблизкий.
– А я не чувствую холода, - жутковато улыбнулся беззубым ротиком Рэйми, и Жартовский на секунду усомнился, не придумывает ли реплики немого ребёнка его воспалённый ум.
Он поёжился от ветра:
– Хотел бы я похвастаться тем же!
Ильс обчистил шатёр. Присвоил маленькую аптечку, набор выживатора с батончиками протеина, баллон с водой. Порадовался, найдя тёплую камуфляжную куртку с вшитым бронежилетом. Ему она налезала только на одну руку, и в неё был закутан Рэйми. Уже на выходе из палатки не удержался от издёвки и пяткой начертил на земляном полу сердце.
Его вдруг окутало уютное спокойствие. Он посадил ребёнка на плечи и двинулся на запад.
Он не боялся нарваться на патруль изолятов. Не боялся заплутать и умереть от истощения. Жартовского страшило лишь то, что чутьё маленького мутанта приведёт их к очередному котловану.
Глава пятая
Рэйми оказался толковым проводником. Он задолго мог предсказать расположение стоянок изолятов. Знал, где искать водные кратеры.
Тысячи лет эти места были укрыты ледником. А затем талая вода проела в известняке узорные канальцы и трещины. Выточила плоские платформы. Они шагали по этим мостовым, перепрыгивали расщелины. Разбивали ноги о кочки и застревали сапогами в каменных розетках.
Кое-где землю покрывала скомканная отклейкой кожа
Чломмы. Она становилась толще по мере приближения к голове. Ильс выяснил, что на вкус кожица напоминает сырой куриный фарш и вполне может поддерживать его на ногах.Вскоре карровые поля кончились, и они ступили в зелёную зону. Здесь уже текли ручьи, росли ягодные кусты, встречались грибницы.
Неделю в пути Рэйми почти ничего не ел. Утверждал, что ему это не нужно. Отключать чувство голода он научился, как только попал в пустоши. Он прекрасно помнил, как это произошло. Но не мог объяснить, почему не услышал мыслей Анчисс, когда та решила увезти его. Не мог её прочесть.
Может, там и читать было нечего, решил Ильс, и Рэйми был благодарен ему за эту мысль.
Ильс никогда не работал с детьми. Он заворожённо наблюдал за ребёнком со смесью жалости и научного интереса. Травма Рэйми расцветала подобно хищному цветку, когда он слышал имя Анчисс. Цветок этот годами пожирал его едва сформированную психику.
Об изолятке он говорил 'эта'. Совсем как жители пустошей, говорящие о богине Чломме. Анчисс стала для Рэйми таким же сверхсуществом. Тем, от кого зависело выживание и тем, кто доставлял немало боли.
Днём они топали вперёд. Ночью жгли биосою и отсыпались. Ильс продолжал записывать в потрёпанный альбом повесть о своих похождениях. Рэйми показывал ему свои воспоминания из раннего детства.
Цанти была хорошей матерью. Не слишком тревожной и не слишком отстранённой. Она дружила с сыном в свойственной ей неподражаемой манере. Финн катал его на ховере, усадив перед собой. Ручонки Рэйми едва дотягивались до руля. Отца Рэйми помнил слабо - лицо его было кашей цветных пикселей. Выглядело это жутковато, особенно, когда Финн приближался и целовал сына в лоб.
Очертания каменных рук, сложенных в мудры, показались вдалеке на девятый день похода. Ильс едва узнал в них главные ворота Каданса. Катастрофа основательно потрепала изваяния. Несколько пальцев откололось. Сакральные знаки, оберегавшие город, превратились в пошлые жесты. Жартовский горько усмехнулся.
Каждый час пути добавлял пейзажу новые удручающие детали. От частокола небоскрёбов остались лишь редкие уцелевшие здания. Перекошенные, изуродованные.
В лучах солнца угадывалась плёнка защитного купола. Перегоревший во время отклейки кордон активировали.
'Стало быть, в городе восстановили нечто близкое к порядку', - обнадёживал себя Ильс. Он почти не чувствовал усталости благодаря дэфре. Но с ужасом предвкушал: последствия многодневного похода навалятся на него вместе с ломкой, когда он захочет слезть с убийственного желе.
– Она там, - прозвучал в сознании голос мальчика, - мы совсем близко!
За эти дни Жартовский привык к малышу и чётко видел его мыслеобразы. Но от картинки, сверкнувшей в уме на сей раз, он поспешил отгородиться. Вид больной и измученной Цанти, лежащей на каких-то драных циновках, вызвал такой мощный спазм в теле, что стало трудно дышать. Живота у неё больше не было.
– Что с ней?
– через силу спросил Ильс ребёнка.
– Маме плохо, - последовал лаконичный ответ.