Чломма
Шрифт:
Тайны Чломмы проходили сквозь него, а он обнимал их всей своей сутью. В глубине гиперсознания забрезжила радость. Трепетное предчувствие. Она ощущала себя понятой и имеющей право на существование.
Теперь они полностью слились. Жартовский отплывал всё дальше от берегов самосознания. Забывал, кто он есть и кем был.
Вдруг он почувствовал пульсацию. Кокон ритмично сдавливал его, калейдоскоп вселенных засверкал перед глазами. Чломма закончила расширяться и теперь сжималась, и он вместе с ней. Изображение постепенно начало тускнеть и отдаляться.
Он
Выпростал своё тело из кокона. И обомлел. Комбинезон растворился вместе с тонким слоем ороговевшей кожи. Он был розовым и мягким, точно младенец. Организм отпустил его в последний момент, нехотя. Ещё немного и он бы начал таять и оплывать, как труп в котловане.
В ячейке под раструбом пузырилась целая лужа оранжевого геля. В подсобке Ильс раскопал под горой хлама годную форму креатора. Усмехаясь, со скрипом напялил её - по полному праву. В той же кладовой он нашёл пятилитровую склянку и бережно собрал в неё цодж. Лишь тогда он позволил себе глоток. То был самый вкусный глоток за всю историю глотательного рефлекса.
***
Много ли останется от личности, если выкачать из неё всю фантазию? Высосать вакуумной трубкой энергию и оставить только инстинкт продолжать дышать? Жартовский предпочёл бы не знать. Но Цанти демонстрировала ему этот феномен каждый день.
Новая жизнь началась с просмотра квартир. Жартовский прошёлся по уцелевшим корпусам цифровой коммуны. Киборги, как самый рациональный пласт общества, покинули Каданс. По слухам, они теперь жили теперь в Тамбале, к югу от скопления Карминовых холмов. Несколько жилых комплексов стояли опустевшими.
В роскошных пятикомнатных апартаментах с видом на ушедший под землю аквапарк Ильс нашёл два трупа. Судя по степени разложения, ребята только готовились к киборгизации. И повесились, как только Чломма начала отклеиваться. Он утилизировал тела в квартирном аннигиляторе мусора. И перевёз в новый дом Рэйми и Цанти.
Прошёл месяц после возвращения в цивилизацию. Жартовский всё чаще приходил к Чломме. Лабиринты её памяти казались бесконечными. Расходились словно корни древа вглубь почвы времени и безвременья. Горше и тоскливей становилось ему раз от раза, когда происходила разрядка, возникал цодж и сеанс заканчивался.
Гель позволял Цанти двигаться, говорить и даже временами изображать неврастеничную улыбку. Но все неподражаемые ужимки - Ильс перебирал их в памяти, как сокровища, в плену у изолятов, - растворились. Она больше не выдумывала сказок на ровном месте. Не играла словами.
Она разочаровывалась в себе, и наблюдать за этим было пыткой. Не отпускала от себя Рэйми ни на шаг, но не могла и быть рядом с ним без мучительной тревоги. Не знала, куда себя девать и о чём с ним говорить.
За ментальные проявления её биантской сущности отвечала флегма. Жалкие порции из цогмовских палаток активировали её на несколько минут. Ильс выстаивал в очередях целые сутки, лишь бы увидеть тень её прежней. Призрака, давно оставшегося далеко позади на линии времени. Мнимое родство душ оказалось заслугой гелей. Принять этот факт было выше его сил.
Каждый
день без флегмы углублял раскол в её душе. Цанти рассказывала бессвязные истории, срывалась с плача на смех. Она стремительно тускнела и увядала, но наотрез отказывалась от терапии. Боялась, что техники Ильса сделают её изоляткой. Что она потеряет свой внутренний стержень.Её преследовала навязчивая идея. Одна мысль третировала её, ела живьём и не давала спать. Она будила Жартовского по ночам и ревела:
– Я убийца, слышишь?! Я заставила Финна пройти сеанс в гипнокамере. А теперь он наверняка мёртв! Из-за меня. Если бы я вела себя по-другому, он не пошёл бы к тебе на промывку мозгов. Не стал бы проклятым аллергиком.
– Цветочек, - отвечал ей Жартовский, - как ты думаешь, у человека есть свобода выбора или события предопределены?
– Я... уже не знаю теперь. Не всё ли едино?
– Вот именно! Если мир развивается по заданному сценарию, он неминуемо ушёл бы в пустоши. Как бы ты себя ни вела. В том нет твоей вины. А если свобода воли существует, то он сам сделал свой выбор. И сам несет за него ответственность.
Цанти разучилась слышать не только Чломму. Но и любые разумные доводы. Соображала она с каждым днём хуже.
Ильс знал - психика бианты изувечена. Знал и то, что именно это его и привлекло в ней изначально. Странный узор её расстройства был завораживающе красив в свете излучения Чломмы. И оказался уродлив и жалок в свете изменившейся реальности.
– Послушай, летим на Землю!
– повторял ей Жартовский, с каждым днём меньше желая её согласия.
– Нет. Хочу быть рядом с ней. Пусть даже я ничего не чувствую... Не хочу умирать на чужой планете.
Ноги ей обнесло нервической сыпью, она расчёсывала голени до крови, когда он заводил эту тему.
– Ты не умрёшь. Медицина на Земле не такая отсталая, как тут принято считать. Мы тебя починим!
– говорил Ильс, уже не веря самому себе.
Его неодолимо влекло в Чломму. Со временем он перестал лгать себе, что погружается в неё только ради геля для себя и Цанти. Он не мог улететь с Тананды.
Во время этих сеансов погружения в мякоть Организма Ильс испытывал потрясающие откровения. Видел фрактальные картины происхождения и эволюции человечества, рождение и распад галактик и миров.
Всё преходящее, говорила Чломма. Единственное постоянство мироздания - перемены. Вселенные испаряются как роса. Даже трава, на которой лежат эти капли, завянет. Но однажды на её месте вырастет новая. Прими эту изменчивость, говорила она.
Цанти, конечно, чувствовала отдаление Ильса. Несмотря на звонарей, которых включали два - три раза в сутки, она оставались восприимчивой. Что и говорить о Рэйми-телепате. Для него все мысли Жартовского были написаны на лбу крупным разборчивым почерком.
Раз вечером Ильс засобирался на станцию добычи. Малыш преградил ему путь. Встал на пороге их нового дома и обнял Ильса за колени.
– Ты любишь мою маму?
– прозвучало в голове Жартовского.