Чтение онлайн

– Сына в честь деда назвала?

– Дед у меня Артур Лукич, – она сделала рожицу. – В честь тебя назвала и собственной тупости. Вот опять сижу и думаю: какая дура была, что не согласилась. Любовь ей подавай, чтоб сердце трепетало и мозги плавились. А то разве не любовь была? Ни дня ведь не прошло, чтобы не вспомнила, не пожалела. Сколько думано-передумано, сколько плешей проедено, а то самое, настоящее, ушло… Эх, опять вошла в образ, привычка. Трагические героини не для меня, я больше разгильдяек играю.

Лика вздохнула, почесала нос и развернула конфету, совершенно испортив

этим серьезность своих последних слов.

– Ушло, – согласился он. – Лучшей прививки от любви и придумать нельзя. Хотя, какая там любовь? Детская влюбленность глупого мальчика в красивую девочку.

Она кокетливо хихикнула и подавилась ириской.

– Эй, а то, чем мы занимались, пока мои предки толклись у нотариуса, – тоже невинные радости детства?

– «Радости»! Я краснел как девчонка, а тебе было интересно, как устроены мальчики.

– Ничего подобного! Я вообще была жуткой трусихой и… ладно, признаю: мне действительно было интересно.

Они рассмеялись, не испытывая ни малейшей неловкости друг перед другом.

– Знала бы, что встречу здесь тебя, продумала бы речь. Расскажи хоть о себе, что ли? Как живешь? Как мать? Спиногрызами в комплект не обзавелся?

– Нормально всё, не жалуемся. Сын до сих пор один, больше пока не планируем.

– А Вера?

– Что «Вера»? – обсуждать девушку с кем бы то ни было не хотелось, тем более с Ликой Ландышевой, в замужестве Мейлер.

– Откуда она вообще взялась? Совсем не твой типаж: девчонка еще, ревнует. Улыбается вроде, а глазки узенькие-узенькие, бровки хмурятся. Пришлось строить Дуньку-тонкопряху, чтоб ненароком не спугнуть.

– Ревнует? Вера?

– А разве не видно? – закатила очи черные женщина. – Мужики, с вами каши не сваришь! Я за ней пять минут наблюдала, но это ясно как день: не надышатся на тебя, Воропаев, веко подними – и она в огонь бросится, потому что ты так захотел. Беззаветная собачья преданность, совсем как у моего Максимки. Играешь, пользуешься, а она любит. Понимает, что пользуешься, но любит от этого не меньше.

– С чего ты вообще взяла?.. – раздраженно прошипел он.

– С того самого. Я тебя с четырех лет знаю, Тёмка, лучше только мать родная знает. Апчхи! Апчхи! – Лика с чувством чихнула в платок, размазав помаду. – Вот и правда. Ненавижу о печальном говорить, просто жалко девчонку, пропадет ведь. Пчхи-кхи!

– Будь здорова. Не пропадет, обещаю.

– Слушай, Тём, можно одну просьбу?

– Хоть две.

– У тебя фотографий не сохранилось, со школы или просто, где мы есть?

– Должны быть, – неуверенно протянул Воропаев, – надо поискать.

– Поищи, а? У меня ни одной нет, все порастерялись. Хочется детство вспомнить, посмотреть, какими были…

– Честное слово, должны быть дома, мать их еще вечно в альбомы собирала. Надо поискать, – повторил он. – Я найду.

– Спасибо.

«А ты повзрослела, Ландышева. И поумнела, и погрустнела. Чутье женское появилось, интуиция, раньше-то в основном другим местом думала. Хотя и я был не лучше. Как молоды мы были, как молоды…»

– Тебе спасибо.

– За что? – спросила Леокадия уже без тени кокетства.

– За то, что ты

есть.

Прощание вышло скомканным – оба совершенно не умели прощаться. Артемий взял с Лики слово не третировать интернов и остальной медперсонал, как можно меньше цитировать классику и вести себя прилично. Госпожа Мейлер надулась, но пообещала. Чего не сделаешь ради старой дружбы?

Воропаев покинул двадцать седьмую палату с двойственным чувством. У ординаторской его дожидалась Вера. Перерыв давно кончился, все спешили поскорей добраться до рабочих мест, отстреляться и уйти домой, а Соболева ждала. Беззаветная собачья преданность… Не заботясь о том, что здесь их могут увидеть, он заключил ее в объятия и поцеловал со всей нежностью, на какую был способен.

– Тебя давно ждут в педиатрии.

– Ждут, – эхом отозвалась она.

– Но здесь ты нужнее. Пойдем, нам следует поговорить.

Печорин лежал на кровати, смотрел в потолок и курил, стряхивая пепел на ковер. С тех пор как ушла Инесса его мучила бессонница. Зачем любить, зачем страдать? Бери друзей, пойдем… Э-э-э, вернее, зачем страдать, если прошлого всё равно не вернешь? Евгений понимал это рассудком, но душа, приколоченная гвоздями вампирская душа противилась, надеялась на лучшее. Сердце – не тот орган, которому следует доверять, поэтому он перекладывал ответственность на душу, вроде как с нее спросить нестыдно. А, может, всё дело в том, что Печорина нередко одолевали сомнения: есть ли оно у него, сердце? Не тот насос для перекачки крови, который винят во всех грехах, но чувства…

«А не взять ли мне снова отпуск? Повидать Рейчел, детей? Единственные на этой земле родные лю… вампиры. Почему нет?! Надо развеяться, прийти в себя, – Печорин вновь стряхнул пепел и потушил сигарету. – Возьму, иначе труба: чокнусь или обращусь. Говорят, что мертвые чувствуют иначе. Не выход, нет, не выход…»

Размышления прервал звонок в дверь. Кому он мог понадобиться в первом часу ночи? Оставив окурок на тумбочке, Печорин поплелся открывать, попутно вспоминая, во что он одет и одет ли вообще.

На пороге стояла бледная молодая женщина в толстовке с чужого плеча, верхнюю часть лица прятал капюшон. Знакомый подбородочек…

– Что за маскарад? – зевнул Евгений. Как нежить он мог не бояться сектантов, аферистов и домушников. Это им следовало его бояться.

Женщина откинула капюшон. Она дрожала. Светло-голубые, почти прозрачные глаза Алены Рейган смотрели умоляюще, с долей потрясения и ужасом. Бескровные губы шевельнулись и прошептали два коротких слова:

– Борис убит.

Глава 5

Девочка, которой нет

Единственный способ определить границы возможного – выйти за эти границы.

Артур Кларк

На грани между сном и бодрствованием меня настиг странный звук. «Вз-вз-вз, вз-вз-вз, вз-вз-вз…» Лишь после десятого «вз-вз-вза» я догадалась, что звонит телефон на беззвучном. И кто это у нас такой ранний?

– Алло, – спросонья далеко не ангельский голосок напоминал несмазанные дверные петли.

– Привет. Прости, что разбудил.

– Ничего страшного, – я подавила зевок. – Что-нибудь случилось?