Солнечная ртуть
Шрифт:
Агата потянулась и отпила из фарфоровой чашечки.
— Ты, кажется, недавно приехала от Мадлен? Это объясняет твои манеры. Не зря в пору моей юности мне не разрешали подходить к ней и на пушечный выстрел, хотя девочка-служанка казалась мне забавной. Ну что ты смотришь? До того, как старый барон признал свою дочь, Мадлен какое-то время проторчала среди дворцовой челяди, потом её увезли куда-то. Куда-то, где она была не то дояркой, не то булочницей.
— Птичницей, — подсказал Эрид. Смотрел он на Аду и только на неё. Пристально, грустно, с раздражением. Печаль эта была так очевидна, что её не маскировала ни паскудная улыбка, ни вальяжная
— Да-да, пожалуй, что так, — сказала она, делая ещё один глоток. Аде, нервная система которой уже потерпела молчаливый крах, захотелось вырвать чашку из тонких наманикюренных пальцев и разбить. Зачем? Затем, что всю жизнь, когда ей было плохо, её маме было хорошо.
— Что касается оборотня, — лениво продолжала Агата, — я его сюда не звала.
Ада перевела тяжёлый взгляд на Эрида. В последние секунды гнев так захватил её разум, что она снова чуть не забыла о драконе, точнее о том, что он значил для неё. Оборотень показался лишь антуражем, декорацией с пышными волосами и торсом Аполлона. И с некоторым запозданием девушка вдруг осознала: обида — самая основополагающая эмоция в её жизни. Она перекрывает всё.
Эрид отложил бумаги и закинул руки за голову. На Астор он больше не смотрел, предпочтя обеим потолок.
— Не так уж мне сюда хотелось. Но королева рассудила, что я должен хоть иногда составлять компанию своей торитт, и плевать, что нас больше не связывает проклятие. Якобы при дворе это не так бросается в глаза, как дракон, который гуляет сам по себе. Хотя я, на секундочку, больше десятилетия был именно таким драконом. А кроме того, — он зевнул, — господа из академии интересуются техническими достижениями иной параллели. Никто не знает об этом больше нас троих, но ты, Ада, во-первых, была в отъезде, а во-вторых, на тебя и так свалилось слишком много.
— Тем более, после этой выходки, когда ты принялась стращать кардинала машиной самоубийств, люди попросту боятся сведений, которыми ты захочешь их порадовать, — перебила мать.
Воспоминание о лице церковника и всех остальных было бы смешным, если бы только Аду не разрывало на части неведение. Настала её очередь перебивать.
— Что ты мне должна сказать?
— Прости, не поняла, — бросила Агата, возвращаясь к записям. И это окончательно вызверило Аду.
— Не отвлекайся на эту дичь, пока я с тобой разговариваю! Чем таким меня пугают уже который день? Думаю, пора бы мне узнать!
Она лишь однажды повышала голос на мать. Обычно девушка не выходила из состояния мямли, но в тот единственный раз выдала столько экспрессии, что сама почти испугалась. Это случилось в тот день, когда Агата снова появилась в её жизни, после семилетнего отсутствия. Тоже улыбалась и вела себя как ни в чём не бывало. Наверняка женщину посетили похожие воспоминания, так как она развернулась всем корпусом к фрейлинам и ленивым, не терпящим возражений жестом указала на дверь.
— Дамы, прошу вас прогуляться немного.
Свита нехотя поплелась из покоев, искоса поглядывая на странную троицу. Оборотень провожал их улыбочкой людоеда и добрым напутствием.
— Потрудитесь прогуляться дальше этой двери. У меня прекрасный слух, так что лучше не испытывайте судьбу, барышни.
Когда шаги затихли — во всяком случае для нормального, человеческого слуха
Ады, мать допила свой проклятый кофе, который заставила-таки варить местных поваров и служанок, и поправила складку на рукаве.— Ты должна покинуть Йэр.
Девушка ничего не почувствовала. Осознание таких вещей происходило у неё не сразу.
— Меня возвращают домой, к отцу?
— Нет. Туда ты едва ли когда-нибудь вернёшься.
— Ну так, — Ада сглотнула, по спине пополз неприятный панический холодок. Когда он доберётся до мозга, последствия будут непредсказуемыми, — куда, почему, и надолго это вообще?
— Куда-нибудь на юг, или на север. Выбирай сама и путешествуй на здоровье, а средствами тебя снабдят. Главное — подальше от центра империи. Ты, как и я, являешься носителем ферома, и это порождает дисбаланс, опасный для королевства. Какое-то время ты проведёшь вместе с магами — они всё объяснят. А нам обеим оставаться здесь нельзя. Но можешь навещать замок — три или четыре в год. Ты же вроде проявляла интерес к путешествиям? Так что не благодари.
Холодок добрался уже до шеи. Ещё немного, и он достигнет головы. А где-то за рёбрами обосновался вакуум, пустота, которую в ближайшие несколько секунд заполнит горючая смесь эмоций.
— Секундочку, — Ада медленно повернула голову. — А кого это мне не благодарить?
Агата не растерялась. «Судьбу» — заявила она, но улыбка была подозрительно натянутой. Дракон не вмешивался и наблюдал с некоторым беспокойством.
— Ты говоришь, что остаться здесь может только одна из нас. А кто это сказал? Это твоя мать приказала от меня избавиться, или тут что-то другое? Мне никто ничего не говорил, я и знать не знала, что тут обсуждают такие вопросы! А судя по намёкам королевы, разрешить их можно было как-то по-другому.
— В некотором роде. Но это бы только затянуло процесс, а результат всё равно оказался бы таким же. Её величество принимает некоторые решения не единолично.
Это так, в Паровой империи монархия не абсолютна.
— То есть это идея парламента?
— Нет. Решение принимали только ближайшие советники, а если говорить точнее — родственники.
— Я тоже родственник.
— Не обессудь.
— Да чтоб…!
Первый взрыв произошёл. Девушка выдала эпатажное базарное ругательство в ответ на односложные ответы матери. Та сидела и морщилась. За окном — близко-близко к Шамбри — проплывала металлическая, круглая «рыба».
— Почему, — Ада перевела дух, — Сиена упирала на то, что именно ты должна мне это сказать?
Дракон потерял интерес к потолку и принял сидячее положение: он предвидел кульминацию разговора.
— Потому что я поручилась за то, что ты не хочешь жить во дворце и оставаться в Йэре. Про себя я этого сказать не могу, моё место здесь. В принципе, это не так важно, сёстры всё равно не желают оставлять меня, я цитирую: «без присмотра». Так что не понимаю, почему вокруг моих слов устроили такой ажиотаж.
Это было сильно. Сказать, что ты решила за свою взрослую дочь, с которой ты почти не общалась, чего она хочет, проголосовать за то, чтобы её вышвырнули неизвестно куда, на задворки незнакомого ей мира, и при этом сохранить такое безмятежное выражение лица — это надо уметь. Словно не зная, чего от неё ещё хотят, Агата взяла настольные янтарные часы и принялась подводить стрелки. Вид у неё был скучающим. Женщина уверена, что больше ей нечего добавить и разговор окончен. Ада этого мнения не разделяла.