Скандинавский эпос
Шрифт:
Королевский кодекс состоит из 45 листов размером около 19 х 13 см. В нем шесть тетрадей: пять по 8 листов каждая и одна, последняя, из 5 листов. Между четвертой и пятой тетрадями кодекса есть лакуна: по-видимому, не хватает целой тетради, 8 листов. Лакуна эта доставила много хлопот исследователям. На основании заголовков и абзацев в кодексе содержание его обычно делят на 29 песен – 10 мифологических и 19 героических. Между отдельными песнями, а иногда и между строфами одной песни, попадается проза, поясняющая или дополняющая текст песен. Некоторые из этих песен сохранились (частично или целиком) в других рукописях, а именно 6 песен (2 целиком и 4 частично) имеется в рукописи начала XIV в., хранящейся в собрании Арни Магнуссона в библиотеке Копенгагенского университета (сокращенно она называется AM 748); вариант одной песни, а именно «Прорицания вёльвы», есть в другой рукописи начала XIV в. (она называется «Hauksbok»). фрагменты и пересказы ряда песен встречаются в рукописях «Эдды» Снорри Стурлусона, «Саги о Вёльсунгах» и «Рассказа о Норна-Гесте», – исландских прозаических произведений XIII в. Сравнение рукописного
Название «Эдда» претерпело в дальнейшем еще некоторое расширение. Дело в том, что песни, аналогичные по стилю, стихосложению и содержанию тем, которые представлены в CR 2365, есть в некоторых других древнеисландских рукописях. Все такие песни, вместе с песнями основной рукописи, стали называться «эддической поэзией», или поэзией «эддического стиля». Эддическая поэзия отличается от поэзии скальдической тем, что авторы ее неизвестны, ее форма сравнительно безыскусна, а ее содержание – древние сказания о богах и героях или правила житейской мудрости. Вся древнеисландская поэзия распадается на эти два вида поэтического искусства – поэзию скальдов и эддическую поэзию. Впрочем, встречаются, конечно, и произведения промежуточного характера. В издания «Старшей Эдды» принято включать, кроме песен основной рукописи, и некоторые из других эддических песен, то есть те, которые всего ближе по содержанию к песням основной рукописи. Но количество таких дополнительных песен меняется от издания к изданию. Всего чаще ими были «Сны Бальдра», «Песнь о Хюндле», «Песнь о Риге» и «Песнь о Свипдаге». В наше издание включены также «Песнь о Хлёде» и «Песнь валькирий», но нет «Песни о Свипдаге» (она сохранилась только в поздних бумажных списках и, по-видимому, представляет собой подражание песням «Эдды»). В древнеисландской литературе есть еще много других песен эддического стиля. Так, в немецкий перевод «Эдды» Ф.Генцмера включено 26 песен, которых нет в CR 2365.
Все же знаменитыми стали только те песни, которые есть в CR 2365 или непосредственно примыкают к этой рукописи. Текст их издавался свыше тридцати раз, не считая частичных изданий, а в переводе (на шестнадцать различных европейских языков) – свыше ста пятидесяти раз. их известность может сравниться только со славой «Илиады» и «Одиссеи». Изданием занимались крупнейшие филологи-германисты, начиная с Якова Гримма и Расмуса Раска. Подготовка требовала кропотливейшей текстологической работы. Достаточно сказать, что первое полное издание «Старшей Эдды» – копенгагенское издание с латинским подстрочником – выходило в течение сорока одного года (1787–1828), а издание, снабженное наиболее полным введением, глоссарием и комментариями (составители – Сеймонс и Геринг) – в течение сорока трех лет (1888–1931). Оно устарело до того, как вышел его последний том. Классическим остается издание выдающегося норвежского филолога Суфюса Бюгге (1867), где впервые была дана точная и полная картина рукописного материала. В нашем переводе дается нумерация строф издания Бюгге, как это принято в современных изданиях текста «Старшей Эдды». Но перевод наш сделан по изданию Иоуна Хельгасона (1952–1954) и частично по первому изданию Неккеля.
В тексте «Старшей Эдды» много морфологических и синтаксических архаизмов, слов, которые нигде больше не встречаются и, видимо, устарели уже в XIII в. Но архаизмы не оставались в песнях нетронутыми. Они подновлялись или заменялись, вероятно, еще в устной традиции. Это видно из их фонетической формы. Поэтому язык рукописи – это все же язык второй половины XIII в. Раньше было принято восстанавливать так называемую первоначальную языковую форму песен и ставить более старые языковые формы на место тех, которые представлены в рукописи. Сеймонс и Геринг часто делали это. Именно поэтому их издание устарело до того, как вышел его последний том. Теперь это делается все меньше и меньше: становится очевидным, что восстановить первоначальную языковую форму песен невозможно.
Так обстоит дело и с порядком строф и строк в песнях. Раньше было принято искать в песнях позднейшие вставки (интерполяции) и первоначальную форму. Путем удаления предполагаемых вставок, всевозможных перестановок и даже досочинения добивались сглаживания всех противоречий и абсолютной логичности в композиции песни. В результате такой «высшей критики текста», как это называли немецкие филологи, от песни иногда оставалось буквально меньше четверти (так, например, поступали с «Речами Гримнира»). Так поступали и переводчики. в немецком переводе «Эдды», выполненном Ф.Генцмером под редакцией А.Хойслера, видного немецкого специалиста по древнегерманской поэзии, – переводе, который справедливо считается образцовым в отношении стиля и стихосложения, – строфы в песнях перетасованы, сокращены или расширены, из одной песни сделаны несколько и т. д., в соответствии с представлениями Хойслера о первоначальной форме песен. Но дело в том, что различные исследователи восстанавливают первоначальную форму песен совершенно различно, в зависимости от своих вкусов и взглядов. Поэтому становится все более очевидным, что восстановить ее невозможно. В нашем издании попытки исследователей восстановить первоначальную форму песен отражены только в комментариях.
Стиль
Между отдельными песнями «Старшей Эдды» есть довольно значительные стилистические различия: «Песнь о Трюме» стилистически близка к народной балладе, «Песнь о Хюмире» – к поэзии скальдов, «Песнь о Харбарде» очень прозаична, в «Речах Атли» много эпической вариации, и т. д. Об этих стилистических особенностях отдельных песен говорится в наших комментариях. Все же есть у песен «Эдды» некоторые общие стилистические черты, отличающие их от поэзии
скальдов, с одной стороны, и западногерманской (древнеанглийской и древненемецкой) эпической поэзии, с другой. Общность обеспечивает им особое место среди памятников древнегерманской поэзии.Для всей древнегерманской эпической поэзии характерен кеннинг, т. е. замена существительного обычной речи так называемым перифразом, по меньшей мере двучленным: «дорога китов» (море), «морской конь» (корабль), «раздаватель золота» (князь). В поэзии скальдов кеннинги достигают чудовищного развития. Там встречаются не только трехчленные, но и четырех-, пяти-, шести– и семичленные кеннинги: «тот, кто притупляет голод чайки звона блеска зверя Хейти» – это, оказывается, «воин», так как «зверь Хейти» – это «корабль», «блеск корабля» – это «щит», «звон щита» – это «битва», «чайка битвы» – это «ворон», а «тот, кто притупляет голод ворона» – это «воин». Многие кеннинги скальдов подобны загадкам и требуют знания мифологии, героических сказаний и скальдической поэтики. Часто они совершенно условны и выражают как бы не образ предмета, а его идею. Кеннинги в «Старшей Эдде» несравненно проще. Однако они менее просты и прозрачны, чем кеннинги в эпической поэзии западных германцев. Наряду с кеннингами типа «сын Одина» (Тор), «отец Магни» (тоже Тор) встречаются в «Старшей Эдде» и такие кеннинги, как «вепрь прибоя» (кит), «кит лавы» (великан), «змея крови» (меч), «гусята валькирий» (вороны), «ясень сраженья» (воин), «палка битвы» (меч), «земля ожерелий» (женщина) и т. п., которые едва ли понятны непосвященному. Впрочем, кеннинги типа «отец Магни» тоже требуют специальных знаний, например, знания мифологических имен.
Для стиля «Эдды» вообще характерно обилие собственных имен. Оно придает конкретность, но вместе с тем нередко затрудняет понимание. Значение многих из этих имен совершенно не известно. Некоторые из них, по-видимому, возникали вместе с песнью, были ее стилистическим украшением (см., например, комментарий к песням о Хельги). Другие черпались из традиции и нередко восходят к глубочайшей древности. Иногда собственные имена скопляются в целые перечни, так называемые тулы (см., например, «Прорицание вёльвы»). Обилие собственных имен в «Эдде», очевидно, связано с тем, что в древнеисландской поэзии еще давала себя знать древняя синкретическая традиция, – совмещение поэзии с сообщением всяческих знаний (мифологических и т. п.) Но любовь к собственным именам стала чертой, свойственной исландцам вообще.
Хотя в песнях «Эдды» немало традиционности выражения, характерной для фольклора, – повторяющихся формул, словесных клише и т. д., – стиль их, именно в силу наличия кеннингов и обилия собственных имен, не походит на стиль народной поэзии позднейших эпох. Он кажется менее простым, менее непосредственным. Отсюда обычно делается вывод, что песни «Эдды» – это не фольклор, а «литература», и при этом указывается на значительные стилистические различия между отдельными песнями, как бы свою манеру в отдельных песнях. Вывод этот – пример недооценки специфики древней поэзии и условий ее бытования. Но о предрассудках в этой области будет речь ниже.
Очень богатая синонимика и конкретность значений – специфические черты стиля «Эдды». Такие важные для героической поэзии слова, как «конунг», «битва», «меч» и т. п., имеют в языке «Эдды» множество поэтических синонимов, целые десятки. Но слов с абстрактным значением в языке «Эдды» вообще нет. Абстрактные понятия если и находят выражение в песнях, то посредством слов, которые одновременно имеют и вполне конкретное значение. Так, древнеисландское слово, которое означает «нужда» и «принуждение», в то же время значит и «оковы», «узы». Эти архаичные стилистические черты нельзя передать средствами современных европейских языков. Черты эти в большей или меньшей мере были характерны и для эпической поэзии западных германцев, но давно у них изжиты. В Исландии, напротив, они получили дальнейшее развитие: такие признаки характерны не только для всей исландской поэзии, но и для исландского языка вообще. В современном исландском языке в ряде случаев надо выбирать между несколькими словами с конкретными значениями там, где другие европейские языки обходятся одним словом с более общим значением. С другой стороны, в силу некоторых особенностей исландского языка, он до сих пор пополняется не за счет заимствований из других языков (таких заимствований в нем до сих пор почти нет), а за счет переосмысления старых слов или их соединения в новые слова. Поэтому его словарь не только сохранил конкретность своих значений, но даже развил ее. В современном исландском языке нет невыразительных и лишенных национального колорита слов, которых так много во всех других европейских языках, особенно в языке науки. Так, например, словам «система», «витамин», «стерилизация», «динозавр» в исландском соответствуют, в буквальном переводе, слова «сноп», «вещество жизни», «смертечистка», «тролль-ящерица».
Наконец, специфически исландская черта в стиле «Эдды» – это компактность, лаконизм, стремительность. Именно эта черта всего больше отличает «Старшую Эдду» от эпической поэзии западных германцев. Неслучайно такой излюбленный прием древнегерманской поэзии, как эпическая вариация, т. е. повторение другими словами того же самого (обычно понятия, которое можно выразить существительным или его эквивалентом), в песнях «Эдды» представлена гораздо меньше, чем в памятниках эпической поэзии западных германцев. Пожалуй, лаконизм – наиболее существенное в стиле «Эдды» и наиболее исландское. Дело в том, что лаконизм – в значительной мере результат развития исландского языка. в исландском языке полностью отпали приставки и значительно сократились окончания, безударных слогов стало мало, ударение сконцентрировалось в корневом слоге, слова приобрели исключительную компактность. Лаконизм песен «Эдды» – это отражение ритмической компактности самого исландского языка. Но о ритме исландского языка еще будет речь ниже.