Матка
Шрифт:
— Не совсем так. Чтобы вызванные в человеческий мир бесплотные существа заселились в физическое тело.
— Очень существенная разница!…Но такого систематического, целенаправленного насилия, как в госпитале, все же не было. Чтобы специально выискивать подопытных. К тому же помимо хирургических опытов на людях они выводят каких-то монстров.
— Ты веришь в эти сказки?
— Ну если Беля ходила с одним таким! Оно у нее на плече сидело.
— Точно, я несколько раз видел. Только издалека. Голова человеческая, а тело вроде как у птицы, и глаза совиные.
— Очуметь можно… Я в таких случаях предпочитаю ничего не думать.
(Стас Ладшев) — Расскажи о госпитале "Лабиринт". В конце концов, ты сам там работал какое-то время.
(Всеволод Себринг) — Я многое не могу разглашать. Издержки сугубо индивидуальной программы обучения.
— В общих чертах.
— Ну… Первое,
Госпиталь образовался на основе научно-исследовательского испытательного центра при Институте военной медицины. Нынешний руководитель хирургов, Бадмаев, до вторжения габбро там работал: врач-трансплантолог, академик РАМН… По происхождению он — бурят и кроме европейской медицины изучал еще тибетскую традицию. Вообще задумывался о религиозном пути, хотел уйти в дацан… А тут как раз все и началось. Его ранило каменной спорой — левую руку парализовало. Он поклялся, что вытащит нити во что бы то ни стало, хотя какие тут хирургические эксперименты посреди всеобщей анархии. Но люди подобрались грамотные, те, кто в живых остался, организовали оборону — причем говорят, что защищаться приходилось в основном от других людей. В итоге стали совмещать военные действия и врачебную практику с исследованиями, экспериментами — травмы-то нетипичные. По ходу работы все отношение к жизни поменялось, цели, принципы действий, да чего там — физический организм многих врачей здесь другой, искусственный. На самом деле теперь в систему входит целая сеть лабораторий и питомников, плюс подземные палаты — а то многие удивляются названию "Лабиринт". Корпус, где мы гостили, — только филиал. Кстати, помнишь, мы проезжали мимо особняка в пригороде бывшего Климова?
— Там жила одинокая женщина, такая светская, в пустом доме?
— Да. Это тоже филиал госпиталя. Женщина — хирург и смотрительница Климовского питомника. На нее часто нападают из-за ее кажущейся беззащитности. Но на самом деле дом не пустой. Она таким образом собирает особей для операций по скрещиванию различных биологических видов и преобразованию генома.
— И мы подходим к спорной теме разведения хирургами каких-то мутантов.
— Это не мутанты. Это сфинксы — составные существа. Высокоразвитые создания, которые во многом как бы дополняют человека, а в чем-то и превосходят. Но у них феноменально развит только узкий спектр специфических способностей, в остальном они нуждаются в уходе и дрессировке. Это своего рода домашние питомцы будущего, хотя я привел упрощенное сравнение.
— Но откуда они берутся? Их сшивают из разных частей животных и людей?
— В общем, да. В некоторых из них присутствуют элементы, которых нет в природе. Прежде всего сфинксы являются как бы выжимкой из людей, которые в целостном виде проявили себя неприемлемым образом. Хотя были случаи, когда в качестве основы для нового сфинкса добровольно передавалась часть личности кого-то из врачей.
— Трудно представить… И ты действительно видел этих монстров?
— Да, видел, и даже работал над синтезированием новой формы. Правда, непонятно пока, пустят ли ее в производство. Экспериментальные образцы должны пройти испытания.
— А сколько примерно типов монстров уже существует?
— Да перестань ты их монстрами называть! Это милейшие существа, по-своему очень мудрые. Ты бы видел одних только снежных слонов! Это помесь слона и белого медведя. Приспособлена для наших северных краев. У них такая длинная, мягкая белая шерсть почти до земли — настоящий громадный валенок, и медвежья башка с бивнями… Во лбу — выпуклый голубой третий глаз размером с блюдце, который всегда бодрствует и видит будущее. Медлительные такие, задумчивые — посидишь в питомнике полчаса, и кажется, уже стал философом. Хоть стихи сочиняй о звездах в человеческой душе и нравственном законе на небесах… ой, или наоборот… забыл. Какой-то мыслитель на эту тему выражался.
— Ну, не знаю… я лично других тварей видел… Какое-то змеиное логово. Змеи с несколькими головами, змеи с крыльями, рогатые змеи…
— Ты видел гидр. С рептилиями есть эксперименты и поинтереснее — люди-ящеры. Верхняя часть тела в основном как человеческая, только покрыта чешуей, нижняя — примерно как у крокодила, а голова от хамелеона. Глаза вращаются независимо друг от друга в разные стороны. Язык выбрасывается на расстояние в два раза больше длины тела и ловит зазевавшихся теплокровных. Плюс мимикрия — залюбуешься. Но они очень флегматичные и расчетливые, к тому же не разговаривают… А экзотических зверей у хирургов — целый геральдический
сад. Собаки с несколькими головами и крыльями, существа, целиком покрытые роговыми щитками вроде панциря… но сами типа кабанов… крылатые львы, пегасы, единороги… вообще начинаешь задумываться, что на самом деле было раньше: такие вот создания или их мифические образы. Может, в начале времен тоже кто-то проводил эксперименты… Но есть и оригинальные находки. Например, один громадный паук с головой льва.— Милейшее создание, надо полагать…
— Мохнатый такой, рыженький. В прошлом начальник частного охранного предприятия, а теперь предпочитает прятаться в углу. Но он еще глупый, сырой.
— А что это за полуптица, которая засветилась у Бели на плече?
— Это сирена Сиенна. Они с Белей дружат. Беля любит петь, и сирена тоже. Только никакой человеческий голос никогда не сравнится с голосом сирены. У нее особые голосовые связки, и устройство черепа другое. Голос резонирует, как под куполом, получается своеобразный акустический эффект.
— Н-да… интересные опыты.
— Ты еще не всех врачей видел. Ты что думаешь? Они наиболее удачные находки и себе вживляют. Третий глаз, крылья, жабры…
— Так тот хирург таки вытащил из руки каменную нить?
— Вытащил. Кстати, Ростопчин сестру свою в госпитале оставил. Правильное решение. Сделать операцию на мозге они сейчас, конечно, не смогут, но уход обеспечат грамотный, а то наши постоянные переезды и здоровый-то не всякий выдержит. Я уж не надеялся, что он решится кому-то ее препоручить. Он и сам рвался остаться, учиться на хирурга, но его даже на порог не пустили. Говорят, у тебя руки ударника по голове.
— А тебя-то как приняли?
— Не без эксцессов… Ведь Беля меня особо не мурыжила, так что я только от других ужастики слышал, а сам привык быть на особом счету. Она, видимо, так и предполагала передать меня хирургам на перевоспитание. Так вот, пригласил меня один, с виду добродушный такой, и говорит: вам, молодой человек, сначала самому надо плечо подлечить. Я думаю: откуда знает? Но, действительно, был у меня, еще в студенческие годы, вывих лопатки, и с тех пор плечо ныло иногда, но я так привык, что и не замечал уже. Думаю: безделица какая-то, но соглашаюсь. Садимся мы у него в кабинете, он так рассеянно меня за жизнь расспрашивает и пишет что-то — вроде как медицинскую карту заполняет. А они ведь все гипнотизеры. Короче, я и не заметил, как он встал напротив меня и стальным голосом начал сыпать даты, имена какие-то… в общем, набор, казалось бы, ничего не значащих формальных сведений. И тут я такое начал вспоминать… Всю свою жизнь все равно что заново прожил. Как будто мне картотеку предъявили, где каждое событие сохранилось в объективном, однозначном виде, а не так, как мне в данный момент хочется или не хочется воображать. Но это только начало. В какой-то момент боль в плече стала просто невыносимой, и одновременно я вспомнил похороны сестры. Она под трамвай попала, когда мне было двенадцать лет. Я тогда, кажется, и не переживал особенно, только было странное чувство, как будто оцепенело во мне что-то, а тут со мной просто началась истерика. Ни одного случая в жизни не помню, чтобы так колбасило. И вспоминается вдруг совершенно другой случай: как мы с сестрой поссорились, я ее толкнул, а она упала, и мне стыдно стало — вроде как я старший и мог бы ее защищать, а я наоборот. И как будто я получаюсь в ответе за ее смерть, что мог удержать ее, ну, той самой рукой, которой толкнул, — не знаю, как иначе объяснить. Мне до сих пор жутко, когда я этот сеанс психотерапии вспоминаю. В конце концов у меня полностью отнялась вся левая сторона тела. А хирург говорит:
— Ты до сих пор держишь ее, не даешь уйти. — Я ору:
— Да как я могу ее держать, умер человек, ничего не поделаешь уже! — А он:
— Нет, ты должен дать свое согласие. Ты должен добровольно согласиться, чтобы ее задавил трамвай. — Я ору:
— Да при чем тут мое согласие?! Если б это от меня зависело! — А он:
— Зависит. Ты не соглашаешься, не отпускаешь. И потому живешь только наполовину. Если ты не решишь сейчас, то останешься парализованным на всю жизнь.
И тут я понимаю, что, логично получается или нет, а он совершенно отчетливо прав. Короче, душеспасение в действии. Вообще я раньше слышал о чем-то подобном, но считал, что это скорее самовнушение для впечатлительных, а в реале оказалось — как вскрытие заживо. Я чувствую, что не могу слов произнести, которые он требует — казалось бы, скажи и все, но таким непреодолимым стало ощущение беспомощности перед смертью, которое тогда, давно возникло… словно отдельное живое существо, которое борется со мной, чтобы я его признал. И как только мне это пришло на ум — ну, что мои страдания, это не я, и не весь мир, а как будто отдельная самостоятельная сила, — мне вдруг отчетливо представилось, что стоит передо мной труп маленькой девочки — как будто пародия на сестру и все мои переживания… И я сказал: