В лабиринте миров
Шрифт:
– Ты совсем малахольная, да?!
Я ненавидела Мелку.
Ненавидела его худощавую фигуру, улыбку, его ухоженные руки, крепко сжимающие мои плечи. Ненавидела, что он знал что-то, что было непостижимо, неведомо мне и козырял своими знаниями снисходительно, походя, а мне каждый новый опыт давался с таким трудом!
Я поднялась на ноги.
– Ты куда?
– Не твоё дело. Извини, но это не в моей квартире сейчас найдут два трупа. Расхлёбывай свои проблемы сам.
Я хотела добавить ещё что-то обидное и злое, но в это время окно в Мелкиной квартире распахнулось, и в его чёрном проёме показалась Оленька. Растрёпанная и испуганная до жути.
Ангел обхватил свою юную жену поперёк талии и выкинул из окна прямо на серый, заледеневший асфальт. Тело рухнуло мешком, голова Оленьки звонко стукнулась о бордюр. Из-под сломанного черепа бойко побежала струя чёрной крови, разливаясь в широкую, антрацитовую лужу.
– Вот оно, – пробормотал Мелка и повернул ко мне бледное лицо.
– Что же ты сидишь? Иди – спасай! Вкладывай силу в мёртвое тело! Ну!..
Я оцепенела от ужаса.
Следом из окна Борис Григорьевич выкинул тела мёртвых подростков-надзирателей и захохотал, закидывая голову и широко раскрывая рот. В доме раздался плач ребёнка, ангел повернул голову, щеря губы в безумной улыбке, но к нему уже подходили полицейские, громко и возбуждённо переговариваясь, увещевая его о чём-то. Ангел бросился на них, раздались крики, возня, выстрелы... вскоре всё стихло.
Я сидела, не смея шевельнуться и поднять на Мелку глаза. Неужели это я? Я создала этого монстра...
– А как всё замечательно сложилось, правда, принцесса? – Мелка зашептал мне на ухо ласково и вкрадчиво, только пальцы его, сжимавшие мой локоть, были словно сделаны из металла. – Безумный муж убил всех и умер сам... свидетелей нет. Виноватый мёртв. Здорово, правда?
Я отцепила его руку от своего локтя закоченевшими пальцами. Поднялась на ноги и медленно зашагала прочь.
– Эй, принцесса! Ты можешь здесь отлично устроиться. Зарабатывать на жизнь убийствами. Киллерам неплохо платят! Эй, слышишь?!
Ненавижу.
Словно слепая вышла я за ворота. Полицейский из машины крикнул мне что-то, но я махнула рукой, не желая отвечать, и он не стал настаивать.
...Редкие прохожие обходили меня стороной. Вид у меня видно был не очень. Одна сердобольная бабулька запричитала жалостливо при виде моего разбитого в кровь лица.
– Ой, доченька, да кто ж тебя так?! Далеко ль живёшь то? Замерзнешь ведь, совсем раздетая...
Я покивала согласно, ничего не отвечая. Действительно, куда я иду?
Бабулька догнала меня и сунула в руки тёплые варежки.
– На-ко вот... на! Возьми...
Я снова покивала и взяла нежданный подарок, чуть не выронив на снег Тотошку.
Бабулька, взглянув на моего питомца, тихо охнула, и резво отпрыгнула в сторону.
– Святые угодники, страсть-то какая...
Я поковыляла по дороге дальше, и уж больше никто не проявлял ко мне никакого интереса.
Теперь я знала куда идти. К бабке Вере, а куда же ещё? Дурная старуха может и не пустит меня, но она единственная в этом городе у кого я могу попросить приют. Могу заночевать в подъезде. Если мне память не изменяет, подъезд в доме бабки Веры тёплый и жильцы нередко гоняют оттуда пригревшихся бомжей.
Принятое решение придало мне силы, и я зашагала быстрее, если только мою ковыляющую походку можно было назвать быстрым шагом.
– Ничего, Тотошка, сейчас доберёмся. Бабка
нас накормит. Мы помоемся и перевяжем твои раны.Тотошка захрипел в ответ и заурчал сонно, убаюкивающее...
– Не сейчас, Тото! Мне только твоих видений не хватало.
Тотошка замолчал, но в моей голове успели промелькнуть жизнеутверждающие картины: бабка Вера тащит гроб, куски мокрой глины осыпаются в чёрное жерло пустой могилы. Кто-то невидимый стоит на самом краю, и пытается вытереть грязную лопату комьями серого снега. Что за чертовщина!
Я махнула головой, отгоняя видение, и чуть не упала от острой боли пронизавшей мою бедную черепушку. Постояла немного, приходя в себя, и снова двинулась дальше: потихоньку, бережно расходуя остатки сил.
Подъезд бабкиного дома оказался услужливо распахнут. Кто-то заботливо подложил камушек на порог, чтобы дверь не закрывалась, да так и не убрал. Я вошла в подъезд, и знакомый запах мочи и подгоревшей еды ударил мне в нос. Лампочки в подъезде не горели, и это тоже было знакомо и привычно. Я нажала на кнопку звонка и прислонилась к стене. Хоть бы бабка была дома, а не ускакала в гости к своим многочисленным подружкам!
За дверью было тихо, а потом послышалось шарканье старческих ног. Заскрипел ключ в замке, и дверь распахнулась без всяких предварительных “кто там?”. Грабителей бабка сроду не боялась.
– Явилась! – удивительно, но на лице бабки Веры читалось явное облегчение. Неужели она переживала моё отсутствие?
– Ага, – я откашлялась и помялась, не решаясь переступить порог.
– Входи, чего застыла!
Бабка встала поодаль, и сурово скрестив полные руки на животе, наблюдала, как я разуваюсь и стряхиваю снег, запутавшийся в волосах и облепивший одежду.
– Хороша, нечего сказать, – бабка начала свою речь высокопарно и грозно, но неожиданно сникла и разрыдалась, прижимая к глазам полу грязного, засаленного фартука. – Я ведь все дни на ногах! Давление подскочило, думала “скорую” вызвать. Да что от врачей толку! Маша со мной сидела таблетками отпаивала. Думала – помру!.. Рази ж так можно?! Хоть бы позвонила, сообщила...
– Баб Вер, у меня тут... форс-мажор случился и всё такое.
– Мажор у тебя?! Это что ж за мажор такой, что целую неделю бабке позвонить нельзя, сообщить, жива, мол, и здорова, не переживай бабушка Вера, не надрывай своё больное сердце.
Неделю?!.. Время играет со мной злые шутки.
– Баб Вер, извини. Я... в аварию попала.
– Ой, господи, говорила я Маше: больницы надо обзвонить, но ей разве втолкуешь? А я сама так слаба была и сейчас вот давление...
Бабка заковыляла на кухню и загромыхала дверкой холодильника. Когда у бабки подскакивало давление, ей всегда надо было перекусить, иначе, как объясняла сама бабка Вера, она чувствовала необъяснимую слабость.
В дверях бабка показалась с ломтём хлеба щедро смазанным майонезом и крупным куском жирной селёдки поверху.
– Давай на кухню, – скомандовала бабка Вера, пережёвывая бутерброд и роняя на толстый подбородок капли майонеза. – Чего это у тебя?
Я бережно положила на пол раненого Тотошку.
– Вот.
Бабка прекратила жевать и нацепила на нос очки со сломанной дужкой.
– Породистый, – авторитетно заявила она, закончив осмотр.- Ты его Женька оставь. Мы его выходим и за хорошие деньги продадим.
Я не верила своим ушам.
– А ты видала таких?
– А чего ж? Вон по телевизору этих страхолюдин давеча показывали. Это кошки называются породы “сфин” или “финка”. Больших денег стоят.