Суер
Шрифт:
ТАБЛИЦА ОСНОВНЫХ ПЕРЕГАРОВ
Водка - перегар ровный, течет как Волга. Принят за эталон, от него уже танцуют.
Ром - помутней, отдает гвоздикой.
Виски - дубовый перегар, отдает обсосанным янтарем.
Коньяк - будто украденную курицу жарили. И пережарили.
Джин - пахнет сукном красных штанов королевских гвардейцев.
Портвейн - как будто съели полкило овечьего помета.
Кагор - изабеллой с блюменталем.
Токайское - сушеный мухомор.
Херес - ветром дальних странствий.
Мадера - светлым потом классических гитаристов школы
Шампанское - как ни странно, перегар от него пахнет порохом. Дымным.
Самогон (хороший) - розой.
Самогон (плохой) - дерьмом собачьим.
– А как обращаются с перегарами в быту?
– спросил я.
– Главное - не навредить, - сказал Чугайло.
– Нельзя дышать перегаром на пауков, подыхают. А пауки полезны: ловят мух. Поставить перегар на пользу дела - тоже наука. С десяти матросов, например, можно набрать газовый баллон перегара и отвезти в раковый корпус больницы. Рак выпить любит, а от перегара гаснет. У нас в деревне перегаром колорадских жуков на картошке окуривают.
– Как же?
– Очень просто. Заложут в картошку пару мужиков и кольями по полю перекатывают. Те матюгаются - перегар и расходится как надо.
Боцман отвлек меня немного, но потом снова розовая поросятина стыда охватила мою душу.
Не знаю, чем бы кончилось дело, как вдруг зашел Пахомыч.
– Давай-ка, брат, подымайся наверх, - сказал старпом.
– Капитан не хочет без тебя открывать новый остров.
– Не могу, Пахомыч, - сказал я.
– Кусок поросятины давит.
– Или зажарь, или выкинь, - сказал Пахомыч.
– Но мы уже стоим в бухте.
Глава LXVI. Прелесть прозы
Сэр Суер-Выер обрадовался, когда увидел меня на палубе.
– Я растерян, - шепнул он мне.
– Сходить на берег или нет? Ты только глянь.
Остров, в бухте которого "Лавр" бросил якорь, был довольно живописен: скалы, сколы, куртины, но люди... Люди, которые бродили по набережным, вызывали острейшее чувство жалости.
Все они были оборванные, на костылях, кто сидел, кто лежал, кто ковылял, кто валялся.
Они протягивали руки, явно прося подаяние.
– Ну, что скажешь?
– Похоже, что это нищие, сэр.
– Сам вижу, что нищие. Но как это может быть? Одни только нищие. Где же подающие?
Подающих не было видно. Как мы ни разглядывали остров в сильнейшие квартокуляры, хоть копейку подающих не нашли.
– Очевидно, они думают, что подающие - это мы, сэр.
– Мы?
– Ну конечно. У нас - роскошный фрегат. Из камбуза пахнет щами, вон у Чугайлы зуб золотой, Хренов явно пил портвейн, капитанский краб - чистого золота, старпом гладко выбрит, лоцман - еврей, так что мы вполне похожи на подающих.
– Ну и что делать? Сходить на берег или нет?
– Решайте, кэп. В конце концов, почему бы не подать милостыни Христа ради? Надо подавать по мере возможности.
– Действительно, - сказал капитан, - Христа ради можно и подать. Наберите в карманы мелочи, каких-нибудь там копеек, и сойдем на берег.
– Если уж вы подаете Христа ради, то зачем мелочиться, кэп?
– сказал некстати я.
– Почему "набрать там копеек"? Подавайте
– Что еще такое?
– сказал капитан, с неудовольствием оглядывая меня. Зачем, интересно, ты вылез из каюты? Меня учить? Сидел бы там и угрызался куском поросятины. Ты сам-то сколько собрался подавать?
– Подаю по силам.
– И на какую же сумму у тебя этих сил?
– Смотря по обстоятельствам.
– Ну и какие сейчас у тебя обстоятельства?
– Весьма скромные.
– Отчего же это они такие скромные? Пьешь, что хочешь, даже из капитанских запасов, столуешься с офицерами, фок-стаксели при этом налево не травя, что-то чиркаешь в пергаменте, а что начиркал - никто не проверял.
– Вы хотите сказать, что на судне имеется цензура?
– Я об этом говорил, и не раз. Когда веревочный хотел послать их судно на ..., я не велел. Не позволил писать такое флажками, осквернять флажки "Лавра".
– А уста?
– Что уста?
– Устно-то вы сами посылали, и не раз.
– Ну знаешь, брат, цензура есть цензура, она не всесильна, всюду не успевает. Но на флажки я всегда успею!
– Но на пергаменте я "чиркаю" отнюдь не флажками.
– А нам это нетрудно перевести! Чепуха! Эй, веревочный! Изобрази-ка флажками, чего там -начиркал этот господин, а уж мы проверим, цензурно это или нецензурно. Давай-давай, тяни веревки!
– На все дело, пожалуй, флажков не хватит, - сказал веревочный Верблюдов, заглянув в пергамент.
– Ну ладно, поехали с Богом!
И он вытянул на веревках в небо первую фразу пергамента:
ТЁМНЫЙ КРЕПДЕШИН НОЧИ ОКУТАЛ ЖИДКОЕ ТЕЛО ОКЕАНА.
– Твердо, - читал капитан, - мыслете... так-так, наш... како... КРЕПДЕШИН НОЧИ... ого! это образ!., сильно, сильно написано, ну прямо Надсон, Бальмонт, Байрон, Блок и Брюсов сразу! Тэк-тэк... живот, добро... ЖИДКОЕ ТЕЛО... достаточно.
Капитан дочитал фразу до конца и утомленно глянул на меня.
– Это ты написал?
– Выходит так, сэр.
– Ну и что ты хочешь этим сказать?
– Ну, дескать, ночь настала, - встрял неожиданно Кацман.
– Да?
– удивился Суер.
– А я и не догадался. Неужели речь идет о наступлении ночи? Ах, вот оно что. Но интересует вопрос: цензурно ли это?
Заткнутый лоцман помалкивал, а старпом и мичман, механик и юнга туповато глядели на веревки и флажки, но высказываться пока не спешили.
– Одно слово надо бы заменить, - сказал наконец старпом.
– Какое?
– оживился Суер.
– Тело.
– Да? А что такое?
– Ну... вообще, - мялся старпом, - тело, знаете ли... не надо... могут подумать... лучше заменить.
– И жидкое, - сказал вдруг Хренов.
– Что жидкое?
– И "жидкое" надо заменить.
– А в чем оно нецензурно?
– Да у нас всюду жидкости: перцовка, виски, пиво... могут подумать, что мы вообще плаваем по океану выпивки.
– Заменить можно, - согласился капитан.
– Но как? Хренов и старпом посовещались и предложили такой вариант:
ТЁМНЫЙ КРЕПДЕШИН НОЧИ ОКУТАЛ ЖУТКОЕ ДЕЛО ОКЕАНА.