Суер
Шрифт:
– Подайте Рукодревому!
– Подайте бедному человеку, который ничего не имеет, кроме деревянной руки!
Суер подал целковый.
Старпом - гривенник.
Я подал подаяние.
Лоцман Кацман подал прошение об отставке подавать.
– В чем дело, Кацман?
– спросил капитан.
– Сейчас не время шуток, я бы сказал: кощунственных!
– Подаю, что могу, - отвечал лоцман.
– Кстати, этот человек богаче меня. При наличии деревянной, вырезанной, скорей всего, из жимолости, руки, у него имеется и две других: левая и правая.
Наш
– Что же получается, голубчик?
– сказал старпом.
– Вы нас обманули? Надули? У вас две живых руки, а вы нам подсунули деревянную!
– Зато смотрите, какая резьба!
– воскликнул нищий.
– Сейчас уже так никто не режет! Кроме того, я не подсовывал, я только показал вам деревянную руку и попросил подаяние. Вернуть гривенник?
– Милостыня есть милостыня, - сказал Пахомыч.
– В конце концов, ваша третья рука всего лишь деревянная.
Дружески попрощавшись с троеруким, мы двинулись дальше и скоро подошли к человеку, который сидел в пыли и посыпал пеплом главу свою.
– Подайте на пепел!
– приговаривал он.
– А что, у вас мало пеплу?
– спросил старпом.
– Кончается. Я, конечно, как посыплю, потом собираю, но ветер развеивает, и расходы пепла имеются.
Старпом подал гривенник.
Суер целковый.
Я подал подаяние.
Лоцман подал прошение о помиловании.
Пеплоголовый прочел прошение лоцмана, достал из кармана синий карандаш и одним взмахом написал поперек:
ОТКАЗАТЬ!
Распрощавшись хоть и с пеплоголовым, но находчивым в смысле лоцмана нищим, мы направились дальше.
Довольно скоро из кустов конкордия послышался тоскливый призыв:
– Подайте нищему духом!
Раздвинув хрупкие ветви, мы увидели человека, на вид совершенно нищего духом. У него были полые глаза, сутулые веки,
присутствующее в дальних странах
выражение лица, грубые ступни кожаных полуботинок,
вялые квадраты клеток на ковбойке,
локти, две родинки,
медаль.
– Ну, может, у вас есть хоть немножечко духа?
– спрашивал Суер.
– Нету ни хрена, - отвечал нищий, - вы уж подайте милостыню.
– А как же вы живете с духом-то с таким?
– Мучаюсь ужасно. Главное, что я не только нищий, я еще и падший. Падший духом, понимаете? И так-то духу нет, а он еще и падает!
Старпом подал гривенник.
Суер целковый.
Я, как обычно, - подаяние.
Лоцман подал руку.
– Это еще что такое?
– спросил нищий духом, увидев руку лоцмана.
– Моя рука, друг, - отвечал Кацман.
– Вот что поднимет ваш дух сильнее злата!
– Вы думаете?
– засомневался нищий духом, рассматривая лоцманскую хиромантию.
– Да вы пожмите ее.
Нищий духом осторожно взял лоцманскую ладонь и пожал бугры Венеры и Мантильский крест, растерянно оглядываясь по сторонам.
– Ну как?
– спрашивал лоцман.
– Маленько поднимает?
– Да вроде нет, -
отвечал нищий духом.– Ну тогда и хрен с тобой, дружище. Если уж моя рука бессильна никакие червонцы не помогут.
Мы приблизились к человеку, который монотонно топтал одну фразу:
– Подайте беженцу! Подайте беженцу!
Вид у него был загнанный, как у борзой и зайца. Не успели мы подойти он вскочил, затряс руками и плечьми и, эдак дергаясь, кинулся стремглав бежать с криком: "Отстань! Отстань, проклятый!" Пробежав круг с двести ярдов, он пал на землю.
– Подайте беженцу!
– задыхался он.
– От чего вы бежите, друг?
– доброжелательно спросил Суер-Выер.
– Я бегу от самого себя, сэр, - отвечал нищий, обливаясь потом.
– И давно?
– Всю жизнь. И никак не могу убежать. Этот противный "я сам" все время меня догоняет. Да вы поглядите.
Он снова вскочил с места и закричал самому себе: "Отстань! Отстань, мерзавец!" - и рванул с места так, что песок брызнул из-под копыт.
Пробежав двести ярдов, он вернулся обратно и рухнул на песок.
– Вы видели, сэр? Видели? Мне удалось обогнать самого себя на тридцать восьмом скаку, но на семьдесят девятом эта сволочь снова меня догнала! Подайте, сэр, беженцу от самого себя.
Суер подал целковый.
Старпом - гривенник.
Я подал подаяние.
Лоцман подал пример достойного поведения в обществе.
Очевидно наглядевшись на лоцмана, несчастный беженец снова вскочил и на этот раз взял старт с большой ловкостью. Это был настоящий рывок рвача.
И вдруг мы с изумлением увидели, как наш беженец выскочил из самого себя, обогнал вначале на полкорпуса, на корпус, оторвался и, все более и более набирая скорость, ушел вперед, вперед, вперед...
– Не догонишь, гад!
– орал тот, что убежал от самого себя, а тот, от которого убежали, орал вслед:
– Врешь, не уйдешь!
Глава LXIX. Я сам
Все мы были жестоко потрясены этой фатальной картиной бегства от самого себя и из самого себя.
Тот, что вырвался, скрылся где-то за скалою, а ПОКИНУТЫЙ САМ СОБОЮ жалобно бежал, бежал, вдруг споткнулся, бедняга, упал, вскочил, заскулил, снова хлопнулся на землю замертво.
– Жив ли он?! О Боже!
– вскричал старпом, и мы кинулись на помощь, стали зачем-то поднимать. Я давно примечаю в людях этот сердобольный идиотизм: немедленно поднимать упавшего, не разобравшись, в чем дело. Так и мы стали поднимать ПОКИНУТОГО САМИМ СОБОЮ, который, как ни странно, был вполне жив.
Он рыдал, размазывая по лицу пыльные реальные слезы.
– Я САМ от себя убежал, а другой Я САМ остался! Ужас! Ужас!
Я остался - и Я же убежал!
Нет! Это невыносимо!
Лучше застрелиться! Или повеситься?
Отравиться - вот что надо сделать! Где курарэ?
Где этот сильный яд-курарэ?! Где?
Нет, но если Я отравлюсь, что же будет со МНОЮ УБЕЖАВШИМ?
Помру или нет? Погоди, погоди, погоди.
Подумай! Подумай! Подумай!
Я - помру, а тот Я, ЧТО УБЕЖАЛ, останется жить!