Суер
Шрифт:
Значит - надо травиться!
О БОги, БОги МОи! ЯДу МНе! ЯДу!
– Я интересуюсь, - встрял неожиданно лоцман Кацман, - а где деньги, которые вам подали?
– А деньги тот Я САМ унес.
– Ну, возьмите еще целковый, - сказал Суер.
– Не надо!
– вопил Покинутый.
– Ничего мне теперь не надо! Ни денег, ни славы, ни почестей, ни богатства! Верните мне МЕНЯ САМОГО!
– Выпейте валерьянки, - предложил Пахомыч, - успокойтесь, может, он сам вернется?!
– Ну, конечно, жди!
– корчился в рыданьях Покинутый.
– Я САМ СЕБЕ так надоел, так мучил
Верните мне МЕНЯ САМОГО! Я теперь не Я!
А кто Я?
Я - САМ или НЕ САМ?
От таких вопросов, ей-богу, башка может лопнуть! Ой, лопается башка! Как бочка! Обручей! Обручей! Слушай-ка, Я, ты погоди! Не ори! Разберись в себе самом!
Итак! Был Я, но я хотел от самого себя убежать!
Ой, сейчас затылок отвалится!
И УБЕЖАЛ!!!!!!!
Лопнула башка! Затылок отвалился!
Виски упали до уровня подбородка!
Я ОСТАЛСЯ и Я же УБЕЖАЛ!!!
– Успокойтесь, Покинутый собою, - сказал сэр Суер-Выер.
– Пожалуй, большинство людей на свете иногда желает убежать от самого себя, но никогда никому этого сделать не удавалось. Вы - первый! Гордитесь! Первый человек на земле, который убежал от самого себя!
– Мы свидетели, можем подтвердить, - подтвердил старпом.
– Действительно, это - сверхрекорд, - согласился Покинутый, - но установил-то его не Я, а ТОТ Я, который убежал! О горе мне! Горе!
О горе мне!
Я так себя хреново вел, что сям от себя убежал!
Курарэ! Курарэ! Курарэ!
Гдэ ведрэ курарэ???
Стакан курара! Стакан курара!
Вы не знаете, где растут бледные поганки? Подскажите адресок!
– Ты чего орешь?
– послышался вдруг знакомый голос, и ТОТ Я, КОТОРЫЙ УБЕЖАЛ, высунулся из-за скалы.
– А что?
– удивился Я ПОКИНУТЫЙ.
– Орешь, говорю, чего?
– Да как же мне не орать-то? Ты-то "Я" убежал!
– Вести себя надо было лучше, а то пил как лошадь, воровал, попрошайничал, двоеженствовал, не платил алиментов, жил по поддельному паспорту, ночью поедал чужую сметану, обманывал маму!
– Вернись! Я буду лучше! Мне ведь ничего не надо, кроме тебя! Мне даже деньги предлагали, и я не взял! Мне только тебя нужно! Только тебя! Вернись ко мне, мой дорогой Я!
– Деньги? Какие еще деньги?
– Целковый.
– И ты не взял?
– Не взял, - гордо ответил Покинутый.
– Вот все-таки дурак! Как был дураком, так и остался! Гордость заела! Бери, пока не поздно, да проси побольше, дубина стоеросовая! Тогда, может, и вернусь!
– Извините, господа и сэры, - обратился к нам Покинутый с поклоном, тут этот "Я УБЕЖАВШИЙ" обещает вернуться, если денег подадите. Вы уж подайте Христа ради!
– Христа ради?
– удивился Суер, вспоминая, видно, недавнюю нашу распрю, - Это уж ради примирения вас с самим собою.
– Почему же не Христа ради? Господу, может, угодно такое примирение?
– Тогда уж примиряйтесь бесплатно. Впрочем, вот целковый.
– Маловато, сэр, - почесал в затылке Покинутый.
– Боюсь, Я УБЕЖАВШИЙ не вернется. Погодите, я покричу. Эй ты, Я УБЕЖАВШИЙ! Эй! Тут дали целковый!
– Не, - отвечали из-за скалы, - не вернусь.
– Вертайся, хватит!
–
Да ну тебя, дурака слабоумного, и просить-то толком не умеешь.– Вернись же, вернись! Хочешь, я курить брошу?
– Да ну, ерунда, вранье, силы воли не хватит.
– И пить брошу, клянусь!
– А это еще зачем?
– А что, не надо?
– Пей, но в меру. Но главное - денег проси, иначе - не вернусь. Поеду в Мытищи, у меня там баба знакомая.
– Это Людка, что ли?
– Вспомнил наконец, тоже мне...
– Так ее ж посадили!
– Да не ее, дурак, сына посадили, Боряшку! Ну и папаша! Все! Пока! Уезжаю в Мытищи! Ты не помнишь, когда уходит последняя электричка?
– Сэры! Сэры!
– рыдал Покинутый.
– Умоляю... Добавьте же... прошу...
– Сколько же надо?
– начиная раздражаться, спросил капитан.
– Эй ты, Я!
– крикнул Покинутый.
– А сколько надо?
– Бери червонец, за меньшее не вернусь!
– Вы слышали, сэры? Червонец!
– Прямо не знаю, - сказал капитан, - у кого из нас есть на червонец жалости? Может, у вас, старпом?
– Чего?
– удивился Пахомыч, в некоторых ситуациях сильно напоминающий господина боцмана. (Подчеркнем - в некоторых.)
– Жалости на червонец есть?
– Жалости много, - отвечал старпом, - а червонца нету. Пусть берет чистую жалость, бесплатно. Между прочим, в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году моя жалость на черном рынке в Неаполе кое-кому дорого обошлась.
(Тут мы должны отметить, что на такую сложную жалость боцман все-таки не тянет.)
– А вы, лоцман?
– Видите ли, сэр, - отвечал лоцман, оправляя галстук-бабочку в клеточку, - видите ли, сэр... видите ли, дорогой сэр... Конечно, вы видите, уважаемый сэр, что этот, с позволения сказать - чэловэк уже имеет два целковых, разделенных как раз поровну между частями особи. Одна часть особи, убежавшая, имеет еще и гривенник старпома, то есть неоспоримое преимущество. То есть мало того, что она убежала от самое себя, у нее еще и на гривенник больше. Предлагаю все-таки путь равенства и братства. Пусть убежавшая отдаст оставшейся пятак.
– С Гоголя получишь!
– послышалось из-за скалы.
– Тоже нашелся утопический социалист. Кто это и когда делил все поровну? Ха!
– У юнги денег нет, - сказал капитан сэр Суер-Выер и ласково поглядел на меня, - остаешься ты, друг мой, - в ласке зазвучала ирония.
– Что ты скажешь, голубь дорогой? До сих пор ты подавал подаяние. Мы не рассматривали, что это за подаяние. Подаяние и подаяние. Что ты скажешь сейчас? Может, добавишь гривенник?
Я так и знал, что все это дело с нищими до особого добра не доведет.
Глава LXX. Камень, ложка и чеснок
*
– Прежде всего, кэп, - сказал я, - прежде всего: никто не имеет права анализировать подаяние. Кто что подал, то и подал. Меня, например, вполне устраивает открытый лоцман, щедрый капитан, разумный старпом. Что подал я мое дело. Я никому не подотчетен. Подаяние - и все! И привет! И пока! И до свиданья! Прошу отметить, что все были мною довольны и даже приговаривали: "Спаси Вас Господи!" Но если вас интересует, кому я что подал, могу сказать: