Чтение онлайн

— Я знаю, — прошептала она мне в щеку.

Я глубоко вдохнула, и Лу чуть отстранилась, чтобы увидеть мое лицо.

— Можно тебя кое о чем спросить? — тихо сказала она. Я кивнула. — Почему ты послушала отца после всего, через что прошла, чтобы остаться здесь? Почему ты уехала?

В ее глазах была надежда. Будто я все еще могла сказать, что это было недоразумение, какая-то шутка вселенной. Я могла бы солгать. Но ей — никогда.

— Кольт сказал мне уехать.

Голос сорвался, и боль в нем было невозможно скрыть.

— Он сказал, что так будет

лучше для нас, что нам обоим нужно пространство, и что я… — грудь сжало так, будто все годы, которые я пыталась забыть ту ночь, рухнули разом. — Что отец может дать мне то, чего я никогда не найду здесь. Он мог оплатить колледж и позаботиться обо мне.

Я сглотнула, часто моргая, но жжение в глазах не уходило. Воспоминание о той ночи — как я кричала на него, умоляла не делать этого, как он стоял с сжатой челюстью, позволяя нам сгореть дотла, — никуда не исчезло, как бы я ни старалась.

— Он сказал, что больше не может быть тем, кто это делает, — я вдохнула так глубоко, что легкие запекло. — Что я тяну его назад.

Стеклянная дверь на крыльцо с громким визгом распахнулась, и я вздрогнула, отступая от Лу, когда за спиной послышались шаги. Слезинка скатилась по щеке. Я судорожно смахнула ее ладонью, натягивая улыбку.

— Блэр, — окликнула Лу. В голосе звучала тревога.

Но я уже отступала. Каждый шаг уносил меня дальше от правды, которую я только что рассыпала по ее кухне.

— Я сейчас вернусь, — бросила я через плечо. Голос дрожал, как бы отчаянно я ни старалась звучать обычно. — Мне нужно в ванную. Быстро.

Я почти побежала по коридору, туда, где исчезла Руби. С каждым шагом зрение плыло.

В коридоре было темнее и прохладнее. Я не прошла и нескольких шагов, как почти врезалась в широкую грудь.

Кольт.

Его руки мгновенно взлетели, удерживая меня. Я перестала дышать. Конечно, это оказался он. Его запах окутал меня, когда он наклонился, чтобы заглянуть мне в глаза. Я молилась, чтобы он не заметил слез, готовых прорваться.

Я попыталась проскользнуть мимо, но он не отпустил. Он стоял, обхватив ладонями мои руки сзади. Большие пальцы выводили крошечные, невидимые круги. Давление было почти неощутимым, но каждое движение ощущалось клеймом, от которого не уйти.

— Что случилось? — голос был мягким и требовательным одновременно.

Я попыталась отвернуться, но он наклонил голову, снова ловя мой взгляд.

— Ничего, — солгала я, вонзив зубы во внутреннюю сторону щеки. — Твоя мама меня загоняла. Мне просто нужна минута.

Тело выдало меня. Я потянулась к нему, даже пытаясь отстраниться.

— Ты никогда не умела врать.

В синеве его глаз было слишком много заботы. Я не выдержала и отвела взгляд.

— Со мной все в порядке. Я не твоя забота.

Я заставила себя вырваться из его рук. Он меня не остановил.

Я

с размаху вогнал столб вниз, плечи жгло от протеста. Столб ушел в землю еще на полсантиметра и встал намертво.

Участок колючей проволоки, который нужно было починить еще на прошлой неделе, теперь требовал полной замены, и я уже порезался раз шесть, вытаскивая поврежденную секцию из земли. Пот стекал соленой дорожкой между глаз и жег адски, но я был ему благодарен. Я был благодарен всему, что выталкивало Блэр из головы.

Я выдохнул, стер пот со лба и размял плечи. Потом снова ударил и столб чуть подался. Наконец он сдался и ушел достаточно глубоко, чтобы можно было перейти к следующему. Я сжал и разжал пальцы, позволяя боли заякорить меня. Только это и имело смысл.

С заборами все просто. Чистая арифметика.

Остальное — нет. Счет за корм нужно оплатить к пятнице, дизель опять подорожал, и надо звонить ветеринару, пусть приедет и посмотрит одну из наших лошадей. Запись отца к кардиологу нависала над маминым календарем, как грозовая туча, и мы все делали вид, что не боимся того, что могут найти на этот раз. А Руби… черт, у Руби скоро начинаются занятия танцами.

Прошлой ночью Руби почти заснула, прежде чем прошептала:

— А Блэр может пойти со мной на танцы?

Не требуя, просто надеясь, той хрупкой надеждой, от которой хочется пообещать весь мир и разорвать себя изнутри, когда не можешь этого сделать.

Мать Руби ушла, когда ей было три года, оставив моей дочери настороженность во взгляде — такую, какой не должно быть ни у одного ребенка. И все же к Блэр она прижалась без раздумий. Я хотел ненавидеть Блэр за это — за то, что она уже вырезала себя в жизни Руби, словно ей там и место, прекрасно понимая, что неизбежно причинит боль, когда уйдет.

А потом я вспоминал ее на кухне моей матери: напряженные плечи, взгляд, преследуемый чем-то безымянным. И злость таяла, превращаясь во что-то хуже. В отчаянное желание защитить и ее тоже. В ее глазах было столько боли — она моргала, и маска возвращалась на место, легкие улыбки, пока она садилась рядом с Руби за ужином. Преображение было таким безупречным, что у меня дрожали руки, наполовину от бессилия, что она так умело прячется, наполовину от желания протянуть руку через стол и коснуться ее лица, проверить, почувствую ли я шов, где исчезает настоящая Блэр.

Воспоминания о ней преследовали меня, подстерегали у каждого столба, у каждой поилки, на каждом клочке земли, где я когда-то гонялся за ней по этим полям. На этом ранчо не было ни одного акра, который не помнил бы ее имени.

Я не мог от нее отделаться. Ни в голове, ни в тонком пространстве под ребрами, где вся злость, что я когда-либо носил в себе, менялась на нечто более отчаянное.

Я хотел оттащить Руби подальше от надежды. Я мог пережить еще один удар, если понадобится. Я уже переживал это раньше, но не был уверен, что моя девочка сможет.