Ковбой без обязательств
Шрифт:
Он открыл холодильник и, усмехнувшись, достал банку клубничного джема.
— Ты так здорово раскрутила джемы Джун, — сказал он, ставя холодную банку между моих бедер, и я зашипела, когда стекло коснулось разгоряченной кожи. — Но как твой парень я чувствую, что недостаточно протестировал продукцию.
Я засмеялась, но смех застрял в горле, когда Кольт открутил крышку, зачерпнул двумя пальцами густую рубиновую массу и поднес к моим губам. Он размазал джем по линии рта и большим пальцем приоткрыл мои губы.
— Давай,
Он наклонился, слизал след джема с уголка моих губ, потом поцеловал так, что я задохнулась. Я пила его, вцепившись пальцами в его предплечья, чувствуя дрожь его мышц, пока он сдерживался. Кольт провел полоску джема по моей шее, между грудей, и каждое новое прикосновение холодной липкости заставляло соски твердеть на ночном воздухе.
Он следовал за каждым следом языком, слизывая все до капли с почти благоговейной сосредоточенностью. Я извивалась, на грани безумия, чувство, что меня полностью пожирают, опьяняло сильнее любого наркотика. Когда он добрался до моего живота, он остановился и посмотрел вверх, уголок губ, перепачканный джемом, изогнулся в улыбке.
— Я говорил тебе в последнее время, как горжусь тобой? — спросил он, и я почувствовала, как краснею до самых ушей. — Ты создала здесь нечто особенное, Блэр. — Он кивнул, отставляя банку рядом с моим бедром. — Жаль только, что я до сих пор не решил, кто из вас слаще.
Его руки скользнули вверх по моим бедрам, разводя меня так широко, как позволяла лестница по бокам, и он медленно провел языком от пупка к самому мягкому месту на внутренней стороне бедра. Потом снова зачерпнул джем.
На этот раз он размазал его по внутренней стороне бедра — липко, сладко, прохладно — и тут же прижался губами, тщательно слизывая все до последней капли. Ощущения кружили голову.
Я не могла лежать спокойно. Тело натянулось струной, мышцы дрожали, пальцы зарылись в его волосы. Я выгнула бедра и застонала его имя, не думая, услышит ли это эхо через все озеро. Он был нетороплив, почти нежен, чередуя медленные, ленивые движения языка с нетерпеливыми прикусами зубов.
Он собирал каждый след джема с благоговением, пока я не начала дрожать и умолять так, что прежняя я бы сгорела со стыда, а нынешняя — гордилась.
— Кольт, я не могу… — начала я, но он лишь покачал головой, и это движение отозвалось новой волной дрожи в бедрах, прежде чем он прижался губами туда, где мне было нужнее всего.
Он втянул, потом лизнул, потом снова втянул, и я закричала так громко, что у меня перед глазами будто вспыхнули искры. Он уперся ладонями по обе стороны моих бедер, удерживая меня, пока его язык с упрямой сосредоточенностью раскрывал меня.
Каждый раз, когда мне казалось, что я вот-вот рассыплюсь, он замедлялся, дразнил самую грань моего безумия, а потом снова принимался за дело — неумолимо, пока я не начала хотеть
только одного: распасться у него в руках. Наконец он поднял голову, губы блестели от моей влаги, а усы были перепачканы тем самым джемом.— Я все еще не уверен, — протянул Кольт, качая головой так, будто и правда был собой недоволен, хотя блеск в его глазах говорил об обратном.
Его ладони легли по обе стороны моих обнаженных бедер, и он без промедления снова окунул пальцы в банку, зачерпнув еще одну блестящую порцию.
— Пожалуй, надо попробовать еще раз.
Он провел густую липкую полоску клубничного джема в самой верхней точке между моих бедер, прямо над клитором, и я дернулась.
Его язык метнулся вперед, поймал край сладкой полосы, а следом пришел весь рот — теплый, мягкий и жадный. Он распластал язык и медленно провел им по тому, что натворил, собирая каждую каплю сладости, а потом нарочито втянул остатки со своих пальцев.
Он снова склонился и слизнул еще одну дорожку, на этот раз задев мой чувствительный клитор легким, дразнящим движением. Мои бедра сами дернулись вверх — немая мольба.
Он посмотрел на меня снизу вверх, зрачки темные от желания, но по краям — мягкие, и от этого у меня защемило в груди. Джем блестел на его губах, прядь волос прилипла ко лбу.
— Я мог бы всю жизнь заниматься только этим, Клубничка, — прошептал он хрипло. — Хочу пройтись языком по каждому сантиметру тебя, чтобы наверстать все те закаты, когда я должен был целовать тебя.
Я потянулась к нему дрожащими пальцами, провела по четкой линии его челюсти, где щетина царапнула кожу. Большой палец коснулся уголка его рта, где в угасающем свете еще блестел след джема.
— Десять лет я об этом мечтала, — прошептала я, голос сорвался на признании, — и ни разу не представляла, что это будет похоже на возвращение домой.
— Я больше никогда тебя не отпущу, Клубничка, — прошептал он, и каждое слово легло на кожу как клятва. — Обещаю.
Будто десять лет зимы исчезли за один вечер. Клянусь, я чувствовала вкус солнца на его пальцах, когда они коснулись моей челюсти — неловко, бережно, липко от сладости. Когда наши губы наконец встретились, это был вкус клубники и его самого, но под ним было что-то еще — густой привкус памяти, который ждал нас, терпеливо и неизбежно, сколько бы ни длилась стужа.
Я отчаянно пыталась найти себя, найти свой дом, но, глядя в его ярко-голубые глаза, я почувствовала, как в груди что-то расцветает, раскрывается, как клубничные цветы у Джун после последних заморозков. Ответ на каждый вопрос, который я когда-либо задавала, был написан в том, как он смотрел на меня, и в том, как дрожали его пальцы на моей коже.
Все это время я искала то, что нашла еще много лет назад — под луной Теннесси, которая ждала, терпеливая, как сама любовь, когда я наконец вернусь домой.