Чтение онлайн

Он отошел, потом оглянулся:

— До завтра.

Сушеницкий не ответил. Он сидел, ничего не понимая.

— И почисть, пожалуйста, куртку. — Чувствовалось, что аккуратному Чеснокову давно хотелось об этом сказать.

— Что? — наконец встрепенулся Сушеницкий.

— Куртку. Весь правый рукав у тебя в чем-то черном.

— Рукав… в черном… — Сушеницкий не мог понять, при чем здесь куртка. Уставился на свой рукав, как на привидение.

— Это ты, наверное, измазался о мусорные баки, — предположил Чесноков. — Там, где убили Жостера.

— Да, — согласился Сушеницкий, — мусорный бак… черный и грязный… —

Но он по-прежнему не мог прийти в себя.

Чесноков посмотрел на странное лицо Сушеницкого, пытающегося установить какую-то связь с окружающим миром, пожал плечами и, шаркая подошвами ботинок, двинулся по темной улице.

Глава седьмая

1

Легкий сквознячок не отрывался от пола. Легкий, как порхающее лезвие.

Бадьяныч дежурил на пороге своей квартиры — в старом штопаном пуловере, в джинсах и тапочках. Переминаясь с ноги на ногу, он придерживал бедром дверь и дожидался, пока Сушеницкий поднимется по лестнице.

— К тебе днем Чесноков заходил, — объявил, как только Сушеницкий вступил на площадку. — Не застал. Мы с ним вдвоем чай пили. И беседовали. — Он многозначительно прицокнул языком. — Но я ему ничего не выдал.

— Я с ним тоже только что беседовал. Без чая. — Сушеницкий навалился спиной на собственную дверь, прикрыл глаза и произнес, тяжело отдавая слова: — Он меня окончательно и притопил.

— Кто притопил? Гоша? — Бадьяныч удивленно надул щеки. — Я его с таких знаю…

— Я его тоже с таких знаю. — Сушеницкий открыл глаза и ни за что не цепляющимся взором осмотрел подъезд. — Тут не Гоша, тут другая рука. Или обстоятельства. А я влетел, не оглядываясь, и где-то поворотик пропустил. Может такое быть?

— Вполне.

— Теперь что-то вертится вокруг меня. Вроде понятно было до сих пор, а с Гошей поговорил — и не хватает кусочков. Не вся картина.

— Бывает и похуже, — успокаивающе вставил Бадьяныч.

— Куда уж хуже? Когда через двенадцать часов меня очень даже просто могут арестовать за четыре убийства.

Бадьяныч пораженно глянул на Сушеницкого:

— А ты ничего не перепутал?

— Что-то, наверное, перепутал. Но вот где? Замкнутый круг. — Он покрутил головой, будто этот круг железным обручем охватывал его виски. — По моим расчетам, во всей этой истории должен быть еще один персонаж. Еще один. И мне его называли. И я с ним сталкивался. Но никто его не видел. А те, кто видел, уже ничего не скажут. И так получается, что мои слова подтвердить некому.

— Подтвердим, — заверил Бадьяныч. — Ты только скажи, и мы тебе любое алиби сорганизуем. У меня надежные люди имеются.

— Главного человека нет, Бадьяныч. А вдруг он действительно миф? Выдумка. Совпадение. И тогда мне придется расхлебывать все самому. От начала и до конца. В любом случае утром иду сдаваться Чеснокову. Если меня не арестуют, напишу красивый материал с таинственным и неуловимым Алкалоидом.

— С кем?

— Это слово такое, — отмахнулся Сушеницкий. Долго вертя ключом, отпер свою квартиру и попросил: — Ты меня разбуди завтра в девять.

— Будет сделано, Димыч.

— А раньше не трогай. Я должен отоспаться.

— Понимаем.

Сушеницкий кивнул

и, уже засыпая, захлопнул за собой дверь.

2

Он не включил в прихожей свет. Не успел.

Обычно он делал это сразу, автоматически, но сейчас задержался — то ли реакция к вечеру замедлилась, то ли невольно захотелось побыть в тишине и мраке. Всего несколько секунд. А когда потянулся к выключателю, почувствовал совсем близко чужое дыхание, тепло какого-то тела, и нельзя было разобрать в тесных стенах — человек это или зверь.

Нечто черно-серое шорхнуло по прихожей, качнулось, словно огромная ветка в ночи, и бросилось к Сушеницкому. Ощутив, а не увидев, мелькнувшую тень, он невольно защитился фотоаппаратом: поднял его к голове, к правому виску. Раздался хруст, звон, удар пришелся на объектив, он лопнул, но аппарат самортизировал.

Страх откинул Сушеницкого в угол. Он вжал голову в плечи, а руки прижал к груди и, ничего не осознав, испуганно скукожился. Это его спасло во второй раз: что-то бахнуло в стену — там, где должно было находиться правое ухо. И тут же острое и стальное протянулось вдоль его большого пальца, вытягивая за собой боль, снова воткнулось в объектив, раскрошило его, царапнуло по железу и застряло во внутренностях фотоаппарата.

Он выронил осколки, а тень мелькнула снова. Сушеницкий среагировал наугад: отклонился влево, надеясь на удачу.

Ему метили в горло — но лезвие скользнуло по плечу, по одежде. Сушеницкий вскрикнул, взмахнул руками, отталкивая от себя боль и ужас — и вместе с ними того, кто на него навалился.

В безмолвии возник резкий шорох, затем — отрывистый глухой стук, шипение и недовольный вздох. Горячее дыхание колыхнулось и исчезло. Сушеницкий понял, что путь свободен, согнувшись и наклонив голову, пронесся через прихожую, вонзился в комнату, проскочил ее и остановился лишь потому, что там была стена. Ударившись о нее, он сполз на пол и оказался между книжным шкафом и телевизором.

В комнате ютился неровный свет из окна — размытые квадраты покрывали пол и часть стены. Сердце лупило, словно кто-то изнутри бросался камнями. Пол казался холодным, и этот холод передавался рукам и ногам. Квартира погрузилась в тишину, но до конца быть уверенным Сушеницкий не мог — грохот от ударов сердца достигал ушей.

Сглотнув несколько раз, Сушеницкий попытался успокоиться и вслушаться. Тишина ничего не пожелала ему рассказывать, а где-то там был человек, желавший его смерти.

Напротив в домах погасли окна, стало темнее. Сушеницкий вжался в стену и пожалел, что не включил свет сразу. Страх руководил им, страх, а не разум. Теперь выключатель был слишком далек от него — далек и недосягаем, как завтрашнее утро.

Кровь продолжала сочиться из руки, будто сок из треснувшей банки. Сушеницкий вытащил из кармана платок, вслепую перетянул разрез и еще раз прислушался. В комнате никого не было. Противник, наверное, в прихожей. Или все-таки в комнате? А если в комнате, то когда ждать удара?

Он никогда не мог себе представить, что в собственной квартире окажется в ловушке. Телефон в прихожей, идти туда — значит подставлять себя под нож. За спиной стена, за стеной спальня Бадьяныча, стучать ему — значит вызывать на гибель старика.