Чтение онлайн

— Подняться сможешь?

— А я не убит? — Звуки, выходя, драли и скребли горло.

— Не сподобился. — Фигура опустилась рядом на корточки, и Сушеницкий близко увидел лицо Чеснокова: подпухшие веки, посеревшую кожу и две борозды, резко проступившие от носа к губам.

— А он? — Сушеницкий скосил глаза в сторону лежащего Алкалоида.

— Получил пулю в грудь, но еще дышит. Когда он выстрелил в тебя, я выстрелил в него.

— А ты не мог выстрелить первым?

— Он слишком быстро выхватил пистолет.

— Быстро? — искренне удивился Сушеницкий. — Да он целился в меня, наверное, минут пятнадцать.

— Все завершилось за четыре секунды, — скрупулезно

уточнил Чесноков. — Он вскинул пистолет, ты прыгнул, он выстрелил, я выстрелил. Ты упал и ударился о мусорные баки. Получил кратковременную потерю сознания.

— Крат-ко-вре-мен-ную, — возмущенно прохрипел Сушеницкий. — Если бы ты поверил мне раньше…

— Я поверил, но не до конца.

— Не до конца? — Сушеницкий будто подавился этими словами и пристально уставился на Чеснокова, пытаясь разделить в знакомом лице ложь и правду.

Чесноков хмыкнул и разъяснил:

— «Жидкость» в баках мы нашли сразу, еще вечером. И решили подождать. Первым пришел ты, потом тот тип.

— Алкалоид.

— Пусть будет Алкалоид, — согласился Чесноков. — Потряси головой.

— И ты не придумал ничего лучшего, как сказать мне про измазанный рукав, — обиделся Сушеницкий.

— Не тошнит? — Чесноков крепкими бессердечными пальцами ощупал череп Сушеницкого. Боль откуда-то снова вынырнула, как на коньках, проскользила по голове и. исчезла где-то за левым ухом. Сушеницкий вскрикнул.

— Сможешь подняться? — еще раз спросил Чесноков.

— Я понимаю, ты давал мне шанс, — продолжал вполголоса рассуждать Сушеницкий, — и если бы я был в этом замешан, я мог бы вообще здесь не появляться, — его шепот все больше становился похожим на бессознательный бред. — Но ты не проигрывал в любом случае. Кто-нибудь за товаром обязательно бы явился.

Чесноков разогнулся, его лицо исчезло в тени, и оттуда он бесстрастно предложил:

— Если хочешь, мы довезем тебя до дома.

— Хочу, — покорно ответил Сушеницкий, прислушиваясь к гулу электростанции в собственной голове.

Эпилог

Сушеницкий стучал на пишущей машинке. Стучал с удовольствием.

Пошли вторые сутки, как он сидел дома, никуда не выходя. За это время раз двадцать трезвонил телефон и шесть раз звонили в дверь. Но Сушеницкий трубку не поднимал и никому не открывал. А зачем? Что он уже мог сделать или сказать?

Голос окончательно сбежал от него, оставив после себя сухую горечь, колющую боль и сдавленный хрип, с готовностью переходящий в кашель. Каждый час Сушеницкий бережно подогревал раствор эвкалипта, полоскал им горло, громко булькая на всю кухню, и тут же возвращался за письменный стол.

Такого материала у него еще не было. Человеческие судьбы сплелись в тугой жгут, этот жгут рассек не одну жизнь и умудрился захлестнуть Сушеницкого. Все фотографии были разложены перед ним на столе. Несколько раз он включал диктофон, вслушиваясь в свой собственный скрипящий голос, в шаги Алкалоида, выстрелы, крики, гул машин и последний вопрос Чеснокова: «Подняться сможешь?»

Очерк разрастался, подробности налезали одна на другую, страницы покрывались блеклыми, чуть расплывающимися буквами, и за стуком машинки Сушеницкий не услышал, как в квартиру вошла Лида Ромашко.

Она открыла дверь своим старым ключом. Робко, словно боясь, что ее выгонят, сделала два шага по прихожей и остановилась на пороге комнаты, глядя, как он работает. Через минуту он почувствовал на затылке ее взгляд, прекратил печатать и обернулся.

— Ты еще болеешь или уже работаешь?

Она

хотела пошутить, но у нее не получилось, и проявились циничные интонации врача. Но Сушеницкий не обиделся, он сам не знал, что с ним сейчас происходит, виновато улыбнулся и подошел к ней.

— Когда я уходила, ты отдал мне ключ от квартиры, — не-ромко оправдалась Лида. — И сказал, что если я захочу вернуться, то смогу сама открыть дверь.

Он помнил об этом и с тех пор не менял замки. Она угадала его ответ и попросила:

— Только не говори, что ждал моего возвращения.

«А ты вернулась? — мелькнуло в его глазах. — Вернулась?» Он провел рукой по ее волосам, она растерялась и начала рыться в сумочке. Достала пузырек.

— Я принесла уникальное лекарство. Для полоскания горла. Одна капля на стакан воды.

«При чем тут лекарство?» — удивился Сушеницкий, ему захотелось ее поцеловать и раствориться в ее травянистых глазах.

— Нет, ты только понюхай. — Она пряталась за это лекарство, будто оно могло спасти не только его, но и ее. Быстро открутила пробочку. — Ты понюхай, исключительное действие.

«Ну ее к черту эту гадость». Сушеницкий отвел руку с пузырьком в сторону, наклонился к ее лицу и поцеловал в губы.

Лидина рука опустилась, капли пролились на пол, в воздухе распространился характерный запах жженой пробки, и Сушеницкий понял, что теперь этот запах будет для него самым лучшим запахом на свете.

Владимир ГРИНЬКОВ

НЕ ПОЖАЛЕЙТЕ

ПЯТИ МИЛЛИОНОВ

рассказ

Джеф Престон, безусловно, был одним из самых симпатичных миллионеров страны. И хотя в свои сорок лет он напрочь игнорировал деловой стиль в одежде, предпочитая строгим костюмам обыкновенные джинсы и рубашку в крупную клетку, все-таки порода была видна, как говорят в таких случаях. Когда Джеф подъезжал к принадлежащему ему семидесятипятиэтажному зданию, где располагалась штаб-квартира его компании, и шел к огромным стеклянным дверям, находящиеся поблизости женщины просто замирали при виде Джефа — и никакие вытертые джинсы не могли их обмануть. Два качества — красота и богатство — каждое в отдельности прекрасны, но воплощенные в одном лице — это просто потрясающе. Надо признать, что Джеф Престон никогда не кичился ни своей красотой, ни своим богатством, и всегда здоровался первым, не дожидаясь, пока… Ну да вы поняли, о чем я хотел сказать.

И в этот день Джеф, как обычно, вышел из машины и направился к входным дверям, но у входа к нему бросился какой-то мужчина, лицо которого показалось Джефу знакомым, и, заглядывая в глаза, быстро произнес:

— Здравствуйте! Вы — мистер Престон? Я к вам по очень важному делу.

Джефу бросилось в глаза, что человек этот одет как-то… как бы это сказать… старомодно, что ли.

— Да, — сказал Джеф и остановился. — Моя фамилия действительно Престон.

— Дело, по которому я к вам пришел, касается не просто вашего благополучия, но благополучия вашей фирмы, поверьте мне.