Чтение онлайн

— А где он живет?

— Понятия не имею.

— А когда он обещал вернуться?

— Не интересовалась.

— А фотоаппарат?

— Приказал держать, не продавать. А эти козлы забрали. Он меня теперь убьет.

— Но где-то же его можно найти?

— Откуда я знаю?! — Пасино терпение лопнуло, как раздувшийся воздушный шарик. Из нее полетели слюна и злость. — Чего пристал?! Ты у Джидды спроси. Ее Алкалоид Жостеру подарил. Этой проститутке все известно!

Сушеницкий кивнул и быстро направился к выходу. Пася вытаращилась на него, не веря, что он уходит просто так. Но остановить его побоялась и только безнадежно крикнула:

— Травку верни!

Не

оглядываясь, Сушеницкий взмахнул кистью, прощая этому дому все грехи:

— Бог вернет.

— Подонок! — определила Пася и сплюнула.

2

Его сюда не пускали. Но он вернулся.

Дверь отворилась сама — Сушеницкий лишь тронул ее рукой, и она мягко отошла в сторону. За ней открылся вид на сумрачную прихожую с потемневшими деревянными панелями, с пустым шкафом для верхней одежды и протертыми красно-синими дорожками. Из дома не доносилось ни звука, и это могло означать новые неприятности. На всякий случай Сушеницкий замешкался на крыльце, еще раз прислушался и огляделся: сад, посаженный некогда молодым Душицыным, был безлюден и безмолвен, а в лучах заходящего солнца казался особенно мрачным. Предвечерний ветер колыхнул черными ветками и пошевелил на садовых дорожках листьями. Снова настала тишина, как на самом краю света. Сушеницкий вздохнул поглубже и вступил в дом.

Неуютная темная прихожая, в которой никак не хотелось задерживаться, быстро перешла в длинный коридор — пыльный и загаженный. На стенах — пустые рамы без картин, на полу в одном месте свалена куча старого белья, в другом — сложенные стопками книги.

Коридор привел в обширную гостиную: полутемную, опустевшую, без мебели, лишь у окна — небольшой стол и постаревший стул с переломленной пополам спинкой. Сушеницкий вернулся и подергал несколько дверей вдоль коридора, они были заперты и, судя по паутине на петлях, давно не открывались. По деревянной лестнице, некрашеной и облезлой, поднялся на второй этаж, на площадку из неструганых досок. Сразу возле лестницы — белая дверь, очень похожая на больничную. Толкнул ее и оказался в спальне: туалетный столик с зеркалом, два стула, кровать. На кровати, закутанная с головой в старое черно-зеленое одеяло, свернулась женская фигура. Сушеницкий поставил стул ближе к кровати и сел, как выдохнул.

Из-под одеяла выполз тихий голос:

— Это ты?

Сушеницкий понял, что спрашивают не его, а Жостера.

— Нет. — Помолчал и добавил: — Он погиб.

— Я так и знала. — В ее голосе не было ни удивления, ни страха, только сухое потресканное безразличие.

— Его убил Алкалоид. — Сушеницкий рассчитывал, что это известие возмутит Джидду, подтолкнет к откровенности. Но женщина промолчала. Ей в самом деле все равно?

— Джидда, — позвал Сушеницкий.

Она продолжала молчать.

— Джидда, — настойчивее повторил Сушеницкий, — Джидда. — Он попытался пробиться к ее сознанию и, глядя на запыленные обои, ждал ответа. Наконец, через минуту тишины, она, не снимая одеяла, приглушенно поинтересовалась:

— Ты кто?

— Я? — он удивленно двинул губами. — Я тот, кто пришел сказать тебе, что Жостер не вернется.

— Ты из милиции?

— Нет. Я ищу Алкалоида.

Она вздохнула:

— Ты его не найдешь.

— Почему?

— Его никто не может найти.

— Я найду.

Под одеялом ему опять не поверили, зашевелились и спросили:

— Как погиб Жостер?

— Его сначала оглушили. Кастетом в правый висок. А потом ударили ножом

в сердце.

— Он не мучился?

— Не успел.

Джидда отбросила одеяло и села на кровати: худое истощенное лицо, скулы туго обтянуты кожей, нос кажется длинным, а профиль некрасивым. Она поправила тонкими пальцами тонкие немытые волосы, прямые, будто растянутая черная проволока.

— Я ему повторяла, несколько раз повторяла, что так и будет.

— Ты знала?

— Да, знала, — Джидда зло глянула на Сушеницкого. — Знала и говорила. Но он меня не слушал. Он хотел, чтобы я больше не нуждалась… — она запнулась, поискала нужное слово и продолжила после секундного замешательства: —…ни в чем.

— Ты хотела сказать «не нуждалась в наркотиках»?

Глаза Джидды мимолетно скользнули по лицу Сушеницкого, потом куда-то в сторону, вниз. На лице вспыхнула растерянность и тут же пропала, сменилась раздраженностью, гневом, но и они куда-то быстро исчезли. Джидда осунулась, ее плечи опустились, и она сразу постарела на много лет.

— Сегодня ночью я приняла последнюю порцию, — призналась она. — Больше у меня ничего нет. На рассвете начнется ломка. Долго я не выдержу и, наверное, вскрою себе вены. Я уже представляла себе, как это будет.

— Тебя Жостер приучил?

Она не захотела отвечать. Сушеницкий уточнил:

— Алкалоид?

Она опять молчала — долго и отрешенно, словно в спальне осталась одна. Сушеницкий помолчал вместе с ней и осторожно спросил:

— Где мне его найти?

— Алкалоида? — она удивленно подняла глаза, будто впервые слышала это имя.

— Его.

— Этого никто не знает. — Она устало опустила руки, они провисли между колен, и Сушеницкий увидел среди вен мириады красных точек.

— А как ты с ним познакомилась?

— Его привел Жостер. Был хороший вечер. — Какие-то яркие воспоминания мелькнули под ее веками. — Мы пили вино. И танцевали.

— Что он рассказывал о себе?

— О себе — ничего. Он шутил, смеялся и все время со мной танцевал. Я не думала тогда, что он втянет Жостера в это дело.

— Почему Жостер согласился? — Сушеницкий спрашивал и боялся, что она откажется отвечать. Но она ответила:

— Из-за меня. Алкалоид сказал ему, что даст «жидкости» ровно столько, чтобы мне хватило на десять лет. — В ее голосе появилось равнодушие патологоанатома: — Больше я все равно не протяну.

— Да-а, — Сушеницкий невольно огляделся, — если бы старик Душицын видел все это…

— Душицын?! — настоящая злость выплеснулась через край. — Много ты знаешь о Душицыне!

Сушеницкий притих, он понял, что за этим должно что-то последовать. Он решил подождать — и не ошибся. Джидда негромко произнесла:

— Душицын первым дал мне свою «жидкость». Он еще не представлял, как она действует. Он разбавлял ее, перегонял, соединял с другими компонентами и давал пробовать своим знакомым и сотрудникам. Сам он ничего не пил. Он боялся. — Она задумалась, еще раз сверяясь со своими мыслями. — Теперь я знаю, он боялся. Меня он угощал раствором «номер пять». Это оказалось наркотиком. Через два месяца я уже сидела крепко. Через полгода я устроила ему первый скандал. Я заявила тогда, что если он перестанет давать мне «жидкость», я расскажу всем, как он превратил меня в наркоманку. — Она сглотнула и этим движением перескочила несколько месяцев своей жизни. — Он застал меня и Жостера, когда тот делал мне укол. Я сказала старику, что это он виноват. И что он теперь будет приносить мне «жидкость». Я бросала слова прямо ему в лицо. Он стоял бледный и некрасивый.