Искатель, 2007 №3
Шрифт:
Сушеницкий уловил какое-то движение. Вроде у двери. Или в той стороне комнаты. Или здесь, в двух шагах. Сердце замерло, будто затаилось за углом. Мрак сгустился и, казалось, полез в лицо, как живое существо. Шуршание в комнате прекратилось, и стало различимо чужое дыхание — ровное и рассудительное.
Сушеницкий понял, что у него осталось несколько минут. Может, даже меньше. И когда нападут, ему будет невыносимо трудно — с голыми руками против ножа.
Тихими скупыми движениями он встал на колени и сместился чуть вправо — где-то там должен быть стул. Похватал воздух ладонью, наткнулся на четырехгранную ножку и потянул к себе. Стул, выдавая всех, с
Сначала ударили по днищу — днище проломилось с рваным треском, руки у Сушеницкого вывернуло кверху, и он бы завалился на спину, если бы не стена. Потом ударили в правое плечо. Били кастетом, а показалось, что всадили пудовой гирей. Рука сразу отнялась, словно ее сроду не было. И только после этого Сушеницкий почувствовал: сейчас его должны добить ножом.
Он ухватился левой рукой за стул и рассек им темень, вложив в удар все, что смог. Попал. Угодил во что-то мягкое, очень похожее на живот. Нападавший крякнул, его снесло на шкаф, и в ответ раздался нежный перелив стеклянных дверок.
Ободрившись удачей, взмахнул еще раз, но опоздал — противник успел уйти, стул врезался в нижнюю тумбу и с хрустом развалился. Сушеницкий отпрянул, но кто-то возник слева и полоснул ножом. Бил впопыхах, наскоро, и потому досталось не шее, а предплечью. Сантиметров бы на двадцать выше — и Сушеницкому уже ничего никогда не пришлось бы почувствовать.
А в этот раз боль, как тонкая длинная игла, пронзила его, смешалась с гневом, толкнула с корточек и бросила вперед. Он вытянулся и наискосок рубанул ладонью. Куда влепил, он не знал, но противник вскрикнул, прошумел, падая, откатился по полу и затих, будто исчез.
Прерывисто дыша, Сушеницкий завалился на четвереньки, нащупал на полу остатки стула и снова отполз к стене. Кровь под курткой текла не останавливаясь, отчего делалось мокро, липко и противно. Вместе с кровью его покидали силы, уступая место отчаянию и беспомощности.
Было тихо. Там выжидали. Чего? Пока он окончательно ослабеет? До сих пор Сушеницкому везло, но везенье не ходит толпами. Еще одной схватки ему не выдержать.
Глаза наконец привыкли к окружающей черноте, Сушеницкий покрутил головой и увидел лишь серый оконный проем. Можно швырнуть туда стул. Но что это даст посреди ночи? Или самому броситься вниз с третьего этажа? Шансов при этом выжить ровно столько, сколько и оставаясь в комнате с убийцей. Значит, надо выбираться из квартиры через дверь. Или, на худой конец, зажечь свет. При свете появится возможность остаться в живых.
До выключателя — четыре больших шага. До входной двери — еще пять. До утра — около восьми часов, изрезанная левая рука, бездействующая правая и ночной хищник, взбудораженный запахом крови.
В том конце комнаты что-то шевельнулось. Но выбирать было не из чего, Сушеницкий выдохнул, засек как ориентир блеснувшее зеркало в прихожей, рывком вскочил и ринулся к свободе.
Первый шаг он преодолел прыжком, легко и беззаботно, словно во сне.
Второй шаг принес ему черную тень. Она огромным вороным крылом скользнула где-то впереди, поперек его дороги, он испугался ножа, инстинктивно вскинул руки и метнул остатки стула. Они с приглушенным свистом исчезли в прихожей, там, видимо, достигли зеркала, зеркало зазвенело и лопнуло.
Третий шаг повредил Сушеницкому ногу. От неудачного прыжка стопа подвернулась, его повело, он попытался выровняться и все же упал — на стену, плашмя, успел включить
свет, свет его ослепил, он снова полетел на пол, ожидая смерти, но в комнате уже никого не было.3
Эвкалипт был холоден. Холоден, как холодные пальцы врача. Раздевшись по пояс, Сушеницкий промывал порезы. Прихватив большой кусок ваты, окунал его в остывший, почти обледенелый навар эвкалипта и делал примочки.
Правая рука все еще отказывалась до конца выполнять приказы. Тело болело, словно по нему потоптались слоны. Кровь проступала, голова кружилась, а где-то внутри ворочался мягкий тошнотный комок.
После ухода убийцы Сушеницкий везде позажигал свет. Но это не спасало, в квартире было чересчур пустынно, а потому зябко и страшно. Откуда-то появился сквозняк, он касался голой спины сырыми ладонями и шевелил гардину у окна.
Мысли в голове играли в догонялки, сбивали друг друга с ног и липли одна к одной, как магниты.
«Это был Алкалоид. Это был его почерк… кастетом — справа, а ножом — слева… в сердце… Меня спас случай. А завтра?..
Где меня настигнет Алкалоид завтра?., в какую секунду?.. Надо просить помощи у Гоши… А Гоша скажет, что это был обычный квартирный вор».
Сушеницкий вскрикнул и выругался — след от кастета оказался чересчур болезненным. Пришлось макнуть вату в раствор и смазать багрово-синий отпечаток еще раз, нежно и осторожно.
«Гоша не верит и не поверит. У него семь трупов на этом деле и никакого желания обсуждать мои измышления. Без фактов не захочет меня слушать и Анисов. Он вычеркнет из материала все, что касается Алкалоида. И что тогда останется? Изуродованная рука, разрезанная куртка и треснутое зеркало».
Зло бросив ватку в эвкалипт, Сушеницкий сделал несколько резких шагов по кухне, выключил свет и подошел к окну. Черное небо было закрыто черными тучами. Дул ветер, раскачивая ветки и верхушки деревьев. Город лежал ко всему равнодушный и вряд ли мог что-нибудь подсказать.
«Алкалоид прихватил фургон с «жидкостью». Сбыть такое количество можно либо в больницы, либо тому, кто занимается «пробкой». В больницы Алкалоид не сунется. Он будет выходить на подпольные лаборатории. А подпольные лаборатории работают без табличек и объявлений. Значит, ему нужны контакты».
Ветер продолжал бесчинствовать. Ему мало было улиц, он свистел над крышами и заглядывал в окна. Сушеницкий чувствовал, что от стекол несет, как из раскрытого холодильника.
«Флакончик «жидкости» — это всего треть флакончика «пробки». Дело выгодное, но трудоемкое. Кто имеет возможность им заниматься? Скорее всего, только Бегун, Кораич или Варуха. Кораич… Человек, который с ним встречался в кафе, растворился в НИИФито. И наверняка был прикрыт Липовым. Может быть, это случайность. А может, фургон с желтым кругом стоит сейчас под разгрузкой у Кораича… Вот теперь — стоп!»
Сушеницкому стало по-настоящему холодно. Стараясь не спугнуть догадку, он неторопливо сходил в комнату, нашел в гардеробе пуловер, натянул его на голое тело и, потирая побитую руку, осторожно начал все сначала.
«Алкалоид прихватил фургон с «жидкостью». А вывез только то, что помещалось в детской коляске. Выходит, основной груз он припрятал там, во дворе. Где именно?.. Где?! Времени рыть яму у него не было. Перебросить через заводской забор? Можно, но это безумие, ведь флаконы стеклянные. Что остается? Железная лестница на холм? Бессмысленно. Подъезд жилого дома? Слишком долго. Скамейки у подъезда? Не то…»