Тьма
Шрифт:
– Но все же спаслись!
– Ещё осталась раненная девушка. И нашли обгоревшие тела террористов. Да и сам он… При мне из-под глыбы достали. Чудом не погиб. Да и мы все чудом…
– Чудом. Чудом. Много чудес в последнее время.
– Не знаю…
– Зато я знаю!
– Но разве чудеса Господни…
– То Господни! А я о других, о прелестях диавольских. Впрочем… Хорошо. Благословляю. И посмотрим, что из того получится.
– Вам бы и самому, - осторожно начал епископ.
– Пока не убежусь в том, что это угодно Господу, и не подумаю. Может, не известно тебе, что произошло с теми, кто попытался
– Известно. И это - тоже одна из причин. Этот муж излечил неких цыган, которые вдруг начали слепнуть. А потом нашёл и обезопасил место, где эта напасть затаилась.
– Совпадение?
– Возможно. Но откуда она оказалась там, неизвестно. По умолчанию собеседника понял - не обошлось без спецслужб. И эта воительница тоже ими была передана?
– Это заслуживает внимания и проверки.
Патриарх встал, считая аудиенцию законченной, протянул для поцелуя руку.
– О ходе лечения будут сообщать. Сами туда не наведывайтесь. По крайней мере, пока не уляжется эта непотребная шумиха. А что журналистам-то скажем?
– спохватился Патриарх.
– Благословите на это меня.
Выйдя после аудиенции на площадь, митрополит решил узнать о состоянии своего протеже. Не успел. Завизжали тормоза и священника вежливо, но решительно усадили на заднее сидение довольно солидного мерса.
– Ну, за тобой не угнаться, ваше это… святейшество - начал разговор непосредственный, как все новые русские незнакомец.
– А какая нужда за мной гоняться?
– Не большая и не малая, - расхохотался собеседник.
– Просто нам как-бы по дороге.
– Как бы?
– уточнил митрополит.
– Ну, я кумекаю, ты в аэропорт? Вот мы тебя в аэропорт. Со всем нашим уважением. А по дороге и побазарим. Ты, святой отец, своих обещаний не выполняешь. А это как бы и нехорошо, а?
– Постойте. Кому? И что?
– растерялся митрополит.
– Знаешь, не будем. Там, у вас на площади, это как бы моя сестра, ну, которую эти ублюдки ранили. Сечёшь? Ты ей обещал сказать, если найдут того попа. И даже к ней в больницу положить. А?
– Он в очень тяжелом состоянии. Сейчас направил его… Должны уже прилететь. Можно, позвоню?
– Давай, святой отец. А потом - адрес. Я за тобой больше гоняться не буду. Ради сеструхи… не посмотрю… - уже начал неопределённо угрожать собеседник.
" Светлая девочка и такой…" - подумал священник, вновь набирая номер.
– Как там… наш страждущий… - осторожно поинтересовался он после взаимных приветствий.
– Преставился.
– Как… преставился?
– И поплыло, поплыло всё перед глазами старого митрополита. Не выдержало сердце. Трудно сказать, чего. Может, всех этих непривычных для размеренной жизни переживаний. А может, стыда за малодушие? Бог его знает.
– Что? Помер? Это что, наверняка?
– услышал сообщение " как бы брат".
– Послушай, а… Не, погодь, ты это чего? Э, ну-ка стой!
– толкнул он водителя. Не! Давай пулей в какую больничку.
Потрясённый и озабоченный хозяин машины, тоже не расслышал ответ по сотовику на последний вопрос митрополита:
– Исповедовался, причастился и преставился. А новый ещё жив, с Божьей помощью.
Глава 14
"Новый" был не только жив. Едва начав шептать, Максим попросил: "Солнца!"
и жалюзи на окнах были раздвинуты. И хотя наступал вечер, юноша успел впитать немного лучей края малинового диска.– Пусть остаётся. Потом луна будет, - более связно попросил он.
– Если можете разговаривать, скажите, где болит, - подсел рядом врач.
– Везде. Кроме головы, - слабо улыбнулся пациент.
– Вы не против потерпеть некоторые эээ процедуры. Нам крайне необходим рентген.
– Не против.
Через некоторое время в рентгенкабинете врач, перекрестившись, что-то прошептал и позвал коллегу.
– Это же невозможно! Сквозь него лучи не проходят!
Коллега тоже посмотрел на снимок.
– Может, аппаратура? Сбой какой?
– Вы не против, если мы… повторим? Это… не повредит.
– Конечно не против, давайте.
Максим понял, что организм для восстановления стал поглощать любую энергию. И вторая порция ещё больше взбодрила юношу. Чего нельзя было сказать о рентгенологе.
– Везите назад, - распорядился он, всматриваясь в абсолютно чёрные пластинки.
В палате Максим, вновь подключённый ко всевозможной, явно новейшей аппаратуре, уснул. Но на этот раз хорошим сном выздоравливающего больного. Вроде бы всё шло своим чередом. Но когда в окно заглянула полная луна, сиделка - монашка с ужасом увидела, как начало вдруг чернеть лицо её подопечного. И лежащие поверх одеяла руки. Крестясь и повизгивая, она кинулась к дежурному врачу.
– Он чернеет, Господи спаси и помилуй! Он… он…
– Что? Умирает?
– бросился в палату врач.
Он немедленно включил свет, бросился к аппаратуре и облегчённо вздохнув, посмотрел на Максима. Всё, вроде, нормально. Стабильно. Даже с положительными тенденциями.
– Чего начитались, сестрица? Или прикорнули?
– Да нет. Он лежал-лежал, а потом чернеть начал.
– Глупости какие. От вас никак не ожидал.
Пристыженная монахиня заняла свой пост. Немного почитала, опасливо косясь на безмятежно спящего больного. Судя по укоризненным взглядам в сторону вахты, мысленно возражала врачу. Затем осмелилась - пошла к выключателю. Погасив свет, посмотрела на пациента и вновь, повизгивая, рванулась к врачу.
– Вы… вы только свет не включайте и сами увидите.
Врач быстро, но более спокойно направился к палате. Он переживал только за состояние здоровья своих подопечных. Всякие там превращения его не особенно волновали. Правда, в палате он невольно ахнул, увидев почти чёрное тело, лежащее на месте его пациента. Щёлкнул включателем. Всё нормально. Вновь выключил свет - чернота.
– Просто какая-то странная реакция кожи на лунный свет. Какая там кожа - ожог один. Может, специфический вид какой аллергии. Случай очень интересный. Но не такой ужасный, чтобы визжать на всю больницу.
– Павлович, Вы…Вы…
– Всё. По местам.
Успокоенная монашка проводила доктора теперь восхищенным взглядом и вновь заняла свой пост. Но свет больше не выключала. Наверное, её бы не успокоило полностью и разъяснение о том, что тело Макса впитывало сейчас лунные лучи без остатка, не отражая, что и вызвало эффект "почернения" кожи. Но и главврач поначалу согласился с выводом дежурившего Павловича об аллергии на утреннем совещании.
– Он же на солнце не чернел?
– Уже закат был.