Тьма
Шрифт:
– Может, оно и к лучшему, - тяжело вздохнул священник.
– Глупости говорите! Простите. Может, мученическая смерть вам и к лицу. А остальные? А что бы сейчас началось? Вы понимаете, от какой резни он нас всех спас?
– Понимаю. И извиняю вашу горячность. Но если он погиб в этом огне…
– Да не погиб он. Не мог. Просто не мог, понимаете? И мы с ним ещё… - голос офицера дрогнул.
– В общем, вот мой телефон, если найдут в моё отсутствие, немедленно звоните… пожалуйста.
А Максим лежал в темноте. Боль, боль, боль. Она пришла, когда он закончил борьбу
Уммм…ну, ха-ха, - начала одна. И первое " уммм" начиналось басом, затем "ну" переходило на повизгивание, потом короткий смешок. И всё сначала. Ей начала вторить ещё одна тень, затем третья, четвёртая. "Очень похоже на стаю гиен", - подумалось Максу.
– Уммм…ну, ха-ха!
– Это меня, что ли умнёшь, сволочь?
– поинтересовался Максим у ближайшего черного пятна. По уколу - вспышке очажка боли на общем болевом фоне он понял - его. Только не тело. Вроде, как откусывают кусочки его второй сущности.
– Ну, нет, так не пойдёт, шпана, - обозлился он. Нужна энергия - ударить. А её почти и нет. Хотя… постой. Тогда, когда я отдавал всю, я отключался. Значит, ещё не вся. Сейчас. Он представил себя шокером, набирающим энергию в один импульс. И когда понял - вся, ударил. И ещё услышал, как испуганными мартышками заверещали, сжимаясь в обугленные капли, странные гиены. И гневный вскрик боли кого-то более могучего где-то вдали.
– Это тебе аванс, - подумал Максим, вновь проваливаясь в беспамятство.
Развалины очистили в первом приближении на третий день. В принципе, можно было не торопиться - спасатели заявили, что живых нет. Да и осторожность соблюдать следовало - вдруг ещё какой "гостинец" рванёт. Но не уходил оттуда старый епископ и устраивать длительные перекуры было как-то неудобно. Тем более, что пообещал он работягам кое-какие премиальные и из церковной кассы. Под завалами было пусто. И только когда подняли огромный фрагмент купола с места, указанного священником, увидели тело в обуглившейся рясе. И епископ поспешил туда.
– Жив! Честное слово, живой!
– опередил его кто-то из рабочих.
Добравшись до места, епископ с изумлением уставился на незнакомое, в сплошном ожоге, лицо. Но ожог был старый.
– Не он! Ищите ещё! А этого - немедленно в больницу.
Но найденный открыл глаза и епископ узнал тот самый чёрный взгляд. Он ненадолго задержался на священнике и замер на осеннем солнце.
– Господи! Благодарю тебя!
– искренне воздел к небу руки епископ.
– Прости, сын мой, не признал.
Но тот не отвечал. И даже не отвёл взгляда от солнца. Только вдруг покатились из глаз слёзы.
– Да у него нет ни одной целой кости. Вы же посмотрите!
– прошептал дежуривший здесь же по приглашению митрополита врач. И, действительно, тело найденного походило на желе, удерживаемое кожей.
– Немедленно в машину и поехали!
– решился священник. В машине скорой помощи Максима незамедлительно
– Пульса и давления практически нет. Удивительно, что он ещё жив. А сидевший тут же митрополит уже договаривался о спецсамолёте. Следует признать, что терракт значительно добавил ему и популярности, и искреннего уважения, и когда "Скорая" въехала в аэропорт, лайнер уже начинал лениво раскручивать свои винты.
– Ну, что скажете, - спросил епископ возле трапа у врача спецавиагруппы.
– Ничего не понимаю. Без рентгена - никак. На ощупь - какое-то размягчение всего скелета…
– Ещё бы - под такой громадиной… всё, небось раздавило… И ещё те ранения… Состояние?
– Стабильное… Пока… Пульс ненормально редкий. Даже сказал бы, аномально…
– Доктор, вы должны сделать всё. Понимаете, всё возможное. Нам бы его только до места… С Богом. И мне тоже пора, - заспешил он от самолёта. Но тут же вернулся, тяжело отдуваясь, взобрался по трапу и кинулся внутрь.
– Ты мне смотри! Не вздумай умирать. Потерпи немного. А когда прилетишь, там мы тебя с Божьей помощью быстро поставим на ноги, - наклонился священнослужитель над Максом.
– С Богом!
– перекрестил он юношу, а потом, не выдержав, ткнулся с поцелуем, пощекотав своей бородой это обожженное лицо.
Они летели в разные стороны, но настоящий священник прилетел быстрее священника ряженого.
– И я взял на себя ответственность отправить этого героя в наш госпиталь.
– Вы поступили опрометчиво.
– Но он спас паству, спас меня и от смерти, и… от позора, - настаивал на своей правоте знакомый нам митрополит. Его визави в споре недовольно поморщился.
– От какого такого "позора"?
– просипел он.
– Когда потянули меня на смерть, каюсь, страх обуял. Начал сопротивляться, проситься. Сам себе оправдание нашёл, что нужен пастве в эту страшную минуту.
– Но это же так и было!
– Было не так. Этот юноша за меня заступился и его вместо меня на смерть повели. И когда там, за стенами прозвучали два выстрела, я думал, сгорю со стыда. Как я мог… Всё же без испытаний даже наши души становятся…
– Не надо "даже наши". Страх, он есть проявление сущности человеческой. И страх смерти, особенно насильственной, не есть грех. А вот преодоление его - и есть проявление веры. Согласен. Сытая жизнь веру не укрепляет… Но далее что?
– Я тогда решил - если ещё кого на казнь затребуют - сам пойду. Но перед тем обращусь к пастве с прощальным напутствием.
– Обратился?
– Нет. Но не потому, что опять струсил. Стыд выжег страх. События уж очень быстро развивались. А потом… Потом отворили дверь и опять появился этот отрок. Ряса в крови, две дыры в ней на животе. Но живой…
Когда епископ закончил рассказ об известных событиях, Владыка, насупив мохнатые брови и хрипя с каждым выдохом, долго молчал.
– Говоришь, он не из клира?
– Наверняка.
– А не подстроено ли всё это, чтобы выведать нашу тайну?
– Нет, Владыко. Слишком много крови для "спектакля".