Тьма
Шрифт:
– Благодарю тебя, сын мой. И слушай дальше.
– Может, потом?
– попросил Максим, накапливая живительную силу.
– "Потом" может не быть. Тот, кто всё это устроил… Не для того, чтобы меня излечить.
– Тогда тем более. Сейчас продолжим.
– Выслушай же ради Бога! Заклятье на ней. И властительница её теперь - Тьма.
– А Тьма, это…
– Нет. Не он, не к ночи будет помянут. С тем…, ты знаешь, о ком я говорю, не тебе бороться. Нет. Не так. Не тебе победить - точнее. А вот со слугами его, даже с самыми могущественными… Тьма - одна из них. Вырви деву из её власти и вы сможете… впрочем, мне не открылось, что вы ещё сможете…
– Да я бы… знаете, мне самому надо бы… но… а как вырвать?
– Крест и ожерелье должны справиться
– Ну вот, ещё и змей. Горыныч?
– Ты извини, что говорю витиевато. Так открылось. Стараюсь ничего не упустить. Видел… Видел и воительницу с седой прядью, и воителя, вначале обожженного, да-да, тебя, а потом и - юного, прекрасного…
– Ну, уж и прекрасного… Вы опять сбиваетесь на какие-то… Ладно, продолжим. А… где искать?
– задал Максим главный вопрос.
– Её от кого-то спешили схоронить. Спрятать. Думаю, что те, кому ты нужен сейчас, это знают.
– Они что, тоже слуги Тьмы?
– Нет. Просто, они по-своему понимают добро. А может и… не знаю…
И затем, полагая всё важное сказанным, отец Афанасий в перерывах между целительными сеансами излагал Максиму христианское видение добра и зла. На уточняющие вопросы Макса о Тьме, девушке, змее, отвечал, что сказал всё, ему открывшееся.
"Крест и ожерелье". Вот почему эта тварь растерзала Хому. За крест. И вой… Тогда… И потом, когда эти бусы… Ну что же. Ты у меня ещё повоешь, улыбался Максим, встречая рассвет. Исцелённый монах уже крепко спал. Юноша одарил своего пациента золотыми лучами и побрёл в свою келью. Как удачно получилось! За одну ночь! Нет, вообще-то он ещё днём начал. Но всё равно. Видимо, и в чудесах большую роль играет практика! Он завалился на узкую койку под распятием, хотел, было обдумать всё, сказанное старым монахом, но блаженно уснул.
Когда Макс проснулся от осторожных толчков в плечо какого-то опять же довольно упитанного монаха, было уже далеко за полдень.
– Отец настоятель приглашает к себе, - объяснил своё вторжение монах.
– Хорошо. Только где у вас…ну эти… умыться там и прочее?
Помещение, занимаемое настоятелем, как-то не ассоциировалось с кельей. Нет, что здесь жил священник - сразу чувствовалось. Но по размерам! Да и сам настоятель… Но почему с незапамятных времён попов так разносит? Максим и ранее, глядя на трансляции всяческих торжественных богослужений с улыбкой подмечал это. Вот, очередной горластый талант. Гренадёр! А через год - уже брюшцо. А ещё через годик - и ряха, как у всех. Бородой не припрячешь. Так и здесь. "Рядовые" монахи, или подвижники, типа отца Афанасия - пример аскетизма. А вот настоятели, их прихлебатели - вон, как поотъедались! На постах столько жирку не нагуляешь! Ну да ладно. Если сама их эээ паства не видит этого безобразия, то чего уж нам…
– Садись - садись, сын мой, - сделал неопределённый жест рукой, словно подвигая её для поцелуя, настоятель.
– Продолжим нашу беседу. Ты из какого прихода?
– Я вообще-то не из прихода. И не из монастыря.
– Мирянин? И обрядился в одежды священнослужителя?
– Не сам. Там, в больнице вашей предложили.
– Большой грех, - вздохнул настоятель.
– А веры ты хоть какой?
– Вообще- то…
– Ну, крещёный по православному обряду?
– Это да. Родители…
– А исповедовался когда?
– Никогда, - вздохнул Максим.
– Надо сын мой. Вижу по тебе, что уже это крайне необходимо для души твоей. Много уже нагрешил, поди?
– Наверное, много, хотя… Но святой отец, я здесь не для этого.
– Знаю. Уведомлен. Но, почему бы… Это сам Господь привёл тебя. Исповедуйся!
Такая настойчивость крайне не понравилась Максиму. Да и сам отец- настоятель тоже. Было в нём что-то скользкое, что-то… " Не может быть!" - отмахнулся, было Макс от своей догадки. Затем внимательно посмотрел на пристроившегося здесь же монаха, келейника что-ли.
– Скажите, а отец Афанасий здесь в этом монастыре эээ живёт?
– Нет, - улыбнулся настоятель.
– Святой отец несёт свой обет в отдельном ските. Это он к нам
– Понятно. А…
– Сын мой, у нас мало времени. Я бы лично принял твою исповедь!
– А ваш эээ вот этот тоже лично вам исповедуется?
– спросил Максим, показывая на келейника.
– Ааа, да, конечно.
– Ну ещё бы, даже при тайне исповеди о его содомский грех лучше отпускать лично вам, а?
– Да как ты смеешь?
– поднялся в негодовании настоятель.
– Да вот, посмел.
– Не по годам дерзок!
– Не почину грешны!
– Убирайся из дома Божьего!
– Содом никогда не был домом Божьим! И оставаться здесь сам не намерен!
– поднялся Максим. Он выскочил из покоев и рванулся по коридору к келье старого Афанасия. Тот, уже сидя на ложе, что-то рассказывал монахам.
– Отец Афанасий, можно вас на минутку?
Тот легко поднялся и вышел вместе с юношей.
– Исцелил! Боле того, омолодил! Лет, наверное, тридцать так легко себя не чувствовал! А ясность мысли! Чем я могу тебя отблагодарить, кроме молитвы?
– Отец Афанасий, этот настоятель… Он… только честно, голубой?
– Есть такой грех, - сразу помрачнел монах.
– И приблизил таких же.
– Так как же вы…
– Бог терпит. Вон, в европах уже и браки такие регистрируют…
– Но это же… Это же…, - не мог найти слов Максим.
– Нельзя быть таким нетерпимым. Нетерпимей Самого.
– Тогда скажи братии, что больше Он не потерпит. Сегодня же этот… этот… вертеп при храме будет уничтожен.
– Не много ли на себя берёшь?
– заглянул в дикие сейчас чёрные глаза старый монах.
– Если Господь не захочет этого, он…
– Сынок, когда сбросили первую атомную бомбу, пилоты думали тоже самое.
– Я не буду никого убивать! Я же попросил - предупредите! Вам же здесь верят! И… и не надо на меня так смотреть. Я… да вопрос не в том, что я лично их ненавижу. Даже не ненавижу… Как можно ненавидеть к примеру, прокажённого? Но когда всё это выпячивается, лезет на сцену, вылазит на площади, на стадионы! А теперь вот, и в монастырях? Бог терпит? Пусть убедятся - больше не потерпит.
– Ладно, сын мой. Но всё равно… По… помилосердней, прошу тебя.
Было видно, что монах поверил Максиму. А тот вышел за ворота и скрылся в лесу.
Несмотря на поднимающееся солнце, лес уже притих - почувствовал зиму. Кое-где выглядывали поздние грибы. Максим вздохнул. Как они с отцом ходили за рыжиками! Да какое там "ходили" - добирались. Через речку по подвесному мосту, а потом через гору. Не горочку - настоящую гору. И только в ложбине между двумя горами, в молоденьком соснячке росли эти удивительные грибы. Ну, это зимой удивительные - из бочонка и с картошкой. А тогда, пока доберёшься… Можно было бы и здесь насолить - вон какие грузди! А вверху - вон, да вон там - мелькает хвостом озабоченная белка. Дятел стучит. Если прислушаться, то можно ещё какую - то возню услышать или почувствовать. Но куда там до весеннего или летнего леса. Или, даже, ранней осени. Тоска. Максим сел на поваленное толи бурей, толи старостью дерево. Вот. Куда теперь? К тем, кто это организовал? Э, нет! Не "к тем", а "за теми". И поспрашивать их потом наедине. Ладно. А что с этим настоятелем делать? Пообещал! Ладно. Выйдя на опушку, он увидел чернорясную братию, собравшуюся на прилегающей к монастырю пустоши. Монахи слушали отца Афанасия, который грозился в сторону монастыря каким- то посохом. Ну что же. Такого он ещё не устраивал. Попробуем. Макс сел у крайнего дерева, сосредоточился, и как когда-то в электрическую цепь, как в локатор, начал посылать волну в ближайшее облако. Отец рассказывал, какие силы бурлят в этих, казалось бы мягких пушистиках. Вот настроить их в резонанс. А теперь, как магнит для других. Нет, подожди… Не для облаков, для их полей. А если ещё добавить вон из той ЛЭП? Вот так. А теперь - начали!
– пустил он маленький ручеёк на крышу осквернённого монастыря, прямо над апартаментами (кельей назвать - язык не поворачивается) грешного настоятеля.