Темные души
Шрифт:
Впервые она вышла из дома с осознанием того, что её могут арестовать, пытать и казнить. Но её это только будоражило. А, изменив внешность, она наслаждалась тем, что её вряд ли могут узнать
Она уже переходила к дому Ла Вуазен, как мужчина, одетый в костюм гвардейца, схватил её одной рукой, другой зажал рот и оттащил в тёмный переулок. Едва он прижал её к шершавой стене, как Катерина с быстротой молнии выхватила из складок платья кинжал и приставила его к горлу мужчины.
– Успокойся, тётя, - услышала она насмешливый голос Бертрана. – Без наследника останешься, милая сестрица.
Катерина опустила руку. Во тьме блеснула ироничная улыбка Бертрана де Го.
– Бертран? Ты здесь? Что ты здесь делаешь? – Катерина отстранилась.
– Это я хотел спросить у тебя, сестрица. Разве ты не получала моего письма?
– Получила. И что? Я обязана во всём следовать тебе? Ты мой господин, а я твоя раба?
– Не заводись тётя. Тебе сейчас небезопасно на улице. Поэтому я и писал тебе – сидеть дома.
–
– Но знают, где ты живёшь.
– И что?
– А то, что если тебя выследил д’Аво, смог узнать я, то всё это смогут проделать и другие. Не считай всех полицейских и военных дураками. Достаточно одной умной головы, чтобы накинуть тебе на шею верёвку.
Катерина смерила племянника взглядом. Её эгоистичный, жестокий и легкомысленный кузен, поскольку в переплетении родственных связей предков она приходилась ему одновременно и тётей и кузиной, казалось, был обеспокоен не только собственной судьбой. Как женщине ей было приятно, что кто-то беспокоится за неё. Но как представительницу проклятого рода это её настораживало. Неужели Бертран де Го её жалеет? Значит и правда скоро в роду появится безумец, который положит свою жизнь за распутников, убийц, колдунов, каннибалов, растлителей, уродов, сумасшедших и кровосмесителей. Которые они по счёту потомки этой семьи, Катерина сказать не могла. Её всё время интересовали другие стороны жизни семьи. Талантливая алхимик она, пользуясь познаниями бабушек и дедушек, изготавливала яды, не имеющие вкуса и запаха и убивающие так и тогда, как и когда это нужно заказчику. Читая по звёздам на небе, она, пользуясь своей интуицией и знанием человеческой природы, давала точные предсказания, а с недовольными говорила намёками. Она могла заставить умереть человека, пожелав ему от всего сердца смерти или особым образом прикоснувшись или слегка ударив его. Могла одной ночью любви привязать мужчину к себе на всю жизнь. Что-то ей дал при рождении дьявол, чему-то она научилась от предков или по их редким записям. Но вопрос спасения души её никогда не интересовал. Чтобы не потерять источник своих способностей и удачи, она приносила жертвы своему богу – дьяволу. Очередная жертва ждала своего часа. В полнолуние, когда, как считала Катерина, силы зла более сильны и чаще прислушиваются к просьбам грешников, эта жертва будет принесена, чтобы дьявол продолжал помогать. А всеми этими бреднями о боге и дьяволе, спасении души и проклятии увлекался другой её родственник, Бертран ле Муи, которого Кромвель всё же сжёг на костре после поражения восставших бунтовщиков. После этого он, правда, стал одерживать победы, насаждая свою суровую религию даже там, где католичество давно отвергли, с истинно королевским величием не обращая внимания на иезуитов и деятельность. Но это не помешало уничтожить ему жену и дочь сожжённого Бертрана. Озлобленные страхом перед внешним видом девушки, солдаты Кромвеля превратились в полоумную толпу. Сумасшедшую женщину разорвали на части, а её дочь вместе со старыми слугами заперли в лесном доме и сожгли. Бертран ле Муи интересовался родословной их рода, и даже как-то среди перемешения родственных связей умудрился выявить, к которому числу потомков он относится. Катерина слышала от Бертрана де Го, что, когда он в Англии встречался со своим родственником, тот даже показывал ему простую деревянную шкатулку, где хранился старый развалившийся на части карандаш Жильбера Орси, которого сжёг первый проклятый им Бертран де Го, и лежал выцветший, разваливающийся на части пергамент с предсказанием. Бертран говорил, что там, на бумаге, была ещё копия этого предсказания, написанная Бьянкой ле Муи, их прародственницей. Бертран ле Муи даже переписал её, чтобы, если пергамент или старая копия выцветут, предсказание всё же осталось бы. Но где эти бумаги или где шкатулка, этого Бертран де Го не знал. Возможно, Бертран ле Муи успел спрятать её в доме сумасшедшей жены, и она сгорела вместе с дочерью.
Пока Катерина думала об этом, Бертран беспокойно оглядывался по сторонам и теребил свой тонкий ус.
– Ты беспокоишься обо мне? – подозрительно произнесла она, наконец.
– Да, беспокоюсь. Я не хочу, чтобы наши тайные знания исчезли совсем или стали бы известны глупой толпе. Мы единственные избранные дьяволом для восстановления его царства. И я не хочу терять возможность из-за того, что у тебя взыграло желание порисковать.
Ах, вот оно что! Тогда всё в порядке. Бертран де Го заботился вовсе не о ней, не о семье или спасении души. Он заботился о себе. Теперь всё встало на свои места, теперь сомнений нет. Катерина улыбнулась.
– Наши тайные знания не умрут. Всё, что я знала и знаю, всё, что я узнавала, я записала…
– Что?! – Бертран даже подпрыгнул.
– Успокойся. Мой шифр непосвящённый не поймёт. Да и расшифровав, не всё узнает. Для этого надо мыслить, как я. Простыми словами и намёками можно добиться очень многого.
– Молодец, но ты про свои свидания с Ла Вуазен была уверена, а какая-то Дениза разгадала твои хитрости. Да, кстати, как она? Что ты с ней сделала?
– Ещё ничего. Она в том самом подземелье. Я хочу принести её в жертву в полнолуние.
– Но это ещё не скоро. Следи, чтобы она не сдохла. Хозяин не любит падаль.
Катерина улыбнулась и хотела что-то ответить, но тут послышался сигнал к тушению огней. Бертран толкнул её во мрак и бросил в след:
– Уходи! И до полнолуния не высовывайся. Я тебя не оставлю. Верь только тем, кто принесёт письма, запечатанные моим любимым перстнем.
Катерина кивнула и, натяну капюшон на самый нос, быстро удалилась.
– Все женщины – глупые курицы, - зло улыбаясь, пробормотал Бертран. – Даже самые умные из них.
Глава четвёртая
Дни, оставшиеся до полнолуния, Катерина посвятила разгадке посланий колдовства, посланий, которые ей не удавалось прочесть. Карты, куры, козы, волшебные зелья – ничего не говорило ей о том, что именно её ждёт. Словно дразня, любое её колдовство только
отсчитывало дни. По ночам она потихоньку пыталась наблюдать за планетами. Но едва она пыталась настроить свое устройство, которое моряки называли подзорной трубой, как на её звезду или планету, за которой она хотела посмотреть, набегали тучи. Приобрести телескоп она не догадалась раньше, поскольку не думала, что её колдовским талантам может понадобиться такая помощь. А теперь это было рискованно: подспудная массовая истерия и подозрительность скрытно овладели умами людей как в недавнее мрачное Средневековье. Только тогда никто не скрывал своих страхов. Теперь же, благодаря постепенному развитию науки открытое проявление охоты на ведьм считалось невежеством, что, однако, не говорило о том, что суеверие в людях умерло. Простые люди путали понятие лекаря и отравителя, ведьмы и колдуньи. Каждая незнакомая вещь в доме простого обывателя возбуждала не только любопытство, но и подозрения. И, хотя пора охоты на ведьм в Париже на время ушла, суеверия и мистический страх перед неведомым остались. Только теперь это называлось не суеверием, а научным страхом. Страхом перед ядами, перед молниями, опыты с которыми проводили бесстрашные до глупости молодые ученые. И, помня предостережения Бертрана, Катерина решила не рисковать и побыть дома. Запасов еды и вина было достаточно. Готовить нехитрую еду Катерина научилась со времени своих приключенческих путешествий в Англию и обратно. Раз в день она спускала на верёвке в корзине еду в подземелье своего дома. И каждый раз она сбрасывала верёвку вниз, чтобы пленница не могла подняться. Крики перестали доноситься уже на второй день. Либо пленница смирилась, либо умерла, либо замыслила побег. Первое Катерину устраивало вполне. Второе заставляло досадливо морщиться, поскольку время уходило, а найти новую жертву было не так легко. Третье же заставляло улыбаться. Катерина сама составила раствор, сцеплявший камни и делавший их монолитной массой. И, когда приобретя это жилище, её племянник под потайной комнатой вырыл глубокий и тесный подвал с секретным входом в него, Катерина сама складывала камни в стенах и на полу и заливала их серой вонючей смесью. После чего она запретила даже дышать над этой комнатой в течение трёх дней. Бертран с сомнением следил за успехами своей тётки-любовницы, но по прошествии трёх дней он признал, что её смесь просто невероятное чудо.– Почему бы тебе ни продать секрет этой смеси королю? – спросил он однажды. – Из тюрем побегов бы стало на много меньше. А дороги бы сделались ровнее.
– Если бы эту смесь применяли только для дорог, - ответила она тогда. – Я бы согласилась. Ездить по булыжной мостовой очень неудобно. Особенно, если ехать быстро. А что до тюрем… Мы и сами можем там оказаться. Так зачем давать оружие против себя? Тем более что учёные строители дорог и тюрем с презрением смотрят на опыты алхимиков. Они бы скорее осудили меня как колдунью, чем позволили применить свои знания.
Племянник тогда согласился с ней, и больше на эту тему они не говорили. И теперь, на исходе четвёртого дня перед полнолунием, она передала брату записку, чтобы он подготовил карету и лошадь как только стемнеет для поездки в Кретей. Почему именно в Кретей, Катерина вряд ли могла бы объяснить одним словом. В Кретее, старой деревушке, видевшей, быть может, предков Карла Великого, находилась старая постройка, которую местные жители называли церковью первых христиан. Они боялись её и обходили стороной, от чего она пришла в запустение. А церковь, дом божий, который оставил бог, занимал дьявол – верование такое же древнее, как само христианство. От чего это произошло, никто не мог сказать точно. Одни говорили о сластолюбивом правителе, соблазнившем в божьем доме невинную девушку. Другие о первом священнике, не смогшем совладать с зовом плоти и от этого повесившимся над алтарём. Некоторые говорили о том, что на заре человечества, первый из пастырей, пришедший обращать язычников, разбил их идолы, и от этого жители разорвали его в церкви вместе с женой и детьми. На удивлённые вопросы о семье, местные жители, опустив глаза, стыдливо поясняли, что это было после Первого Вселенского собора 325 года в Никее, когда священникам было положено быть женатыми. И, хотя Шестой Вселенский 680 года собор в Константинополе и осудил целибат*, в католицизме он все же прижился настолько, что без него католическую церковь представить трудно. Словом, когда бы и что бы за злодейство ни случилось в божьем доме раньше, теперь это заброшенное место наводило на людей страх. В некоторые ночи в небе над ней виделись странные огни, как будто водившие хороводы дьявольской пляски. Иногда вблизи неё пропадали люди. А если потом вдруг и находились, то несли странную чушь о железных повозках без лошадей, о железных птицах, о железных коробках, умеющих готовить, и людях, умеющих общаться с невидимыми собеседниками. Один из пропавших принёс с собой странную материю, не пропускающую ни воду, ни воздух, но прозрачную и настолько легкую, что её не чувствовалось в руках. При малейшем усилии она растягивалась как тетива луков времён предков, но рвалась с трудом. Священник объявил её творение дьявола и повелел сжечь в костре. Однако материя не горела, только почернела и съежилась в комочек со странным отвратительным запахом. Именно запах, а также то, что материя не сгорела, и были, по словам священника, доказательством дьявольского вмешательства в сотворённую вещь.
– Вы видите? – вещал святой отец, держа в руках черный хрупкий комочек, крошившийся у него в руках. – Дьявол не хочет отпускать даже такой малости от себя! Принёсший это творение дьявола побывал у него! Теперь всю деревню ждёт приход его сил! Господне наказание за это обрушится на нас! Сожгите колдуна, и, может, бог смилуется над нами и нашими грехами!
Однако, ни призыв к казни, ни сама казнь не спасли деревню: через несколько дней её жители начали кашлять кровью, жаловаться на удушающий жар, которого не могло унять постоянное питье воды и отваров, и перед смертью истекать кровавым потом и коричневой мочой. Странная болезнь не коснулась только отъявленных пьяниц, которые, кроме вина, ничего не брали в рот. Исходя из этого, уже истекая кровавым потом, от дверей церкви умирающий священник призывал пить «христову кровь» и омывать ею тело. Но умирающим это приносило только кратковременное улучшение. Их уже ничего не могло спасти. Агония только растягивалась. И вскоре от деревни остались пустые дома. Через несколько десятков лет её заселили мрачные протестанты, бежавшие от религиозных войн и втайне близ Парижа продолжавшие исповедовать свою веру, названную во Франции гугенотской. Старая церковь зарастала. Дорогу к ней затапливали болота. К проклятому месту уже никто не рисковал приближаться. Вскоре молодой лес обступил деревню, болота целиком окружили церковь, а в деревне осталось жить всего несколько семей, искренне верящих в своих богов фанатиков, и просто тех, кому некуда было идти.