Темные души
Шрифт:
– Жаль, братец, - вздохнул Бертран. – А всё могло быть по-другому. И ты бы мне помог, да и я бы в долгу не остался.
Он занёс ногу в кованом сапоге над лицом епископа, затем, передумав, подтащил к себе его тело. Его белые руки поглаживали мошонку епископа, под тонкими изящными пальцами перекатывались яички. Вытащив из-за пояса кинжал, Бертран резко отсёк их. Тёплая кровь полилась ему на руку. Полузакрыв глаза, Бертран медленно начал её слизывать с пальцев, как большое лакомство. Затем, он каблуком рассёк лицо епископа. Искромсав его кинжалом, он потоптался на месиве, затем, столкнул тело в воду и стал смывать с сапог кровь. Тело с изуродованным лицом епископа, представлявшего кровавую кашу, медленно поплыло вслед за телом Франца. Глядя на волны, покачивающие бесформенную кучу, Бертран поднёс
– Бедный, бедный братец, - задумчиво произнёс Бертран. – Глупец, мы могли бы так славно продолжить наш род. А теперь придётся всё делать самому. Это, конечно, не самое неприятное занятие, но вдвоём им заниматься было бы веселее. Ладно. Бес с тобой, чёртов епископ. Скоро возвращаться во Францию. Но прежде надо побывать у Кромвеля. Чёрт его знает, чем закончится его авантюра. Надо быть готовым ко всему. Вдруг пригодится.
Глава четвёртая
Сидя в скромной палатке, где из мебели кроме грубо сколоченного стола и стула была только складная кровать с соломенным тюфяком, Бертран де Го попивал пиво, заедая его ячменной лепёшкой. Перед ним сидел худой с болезненно бледным лицом мужчина средних лет, который ел такую же лепёшку, но запивал её водой. Взгляд Бертрана де Го изредка останавливался на нём. Однако бесстрастное выражение лица его визави не менялось. Только взгляд блуждал по палатке, изредка задерживаясь на свечах и кружках. При этом в глазах его мелькало выражение, которое было трудно определить.
– Так значит, вы тоже Бертран? – спросил Бертран де Го своего молчаливого сотрапезника.
– Да, Бертран. Но в отличие от вас я ле Муи, о чём знаете только вы, я и Господь Бог. И я не хотел бы, чтобы Кромвель узнал об этом раньше времени.
– Почему же?
– Видите ли, наша семья неоднозначно воспринимается людьми. Слухи о нас ходят самые разные. Согласен, зерно истины в них есть. Но оно настолько мало, что совершенно потерялось во лжи и фантазиях. Кромвель хоть и осудил Карла Стюарта, но, скажи вы ему, что имеете склонность пить кровь или убивать прикосновением, что у вас с рождения на заду хвост, а на ноге шесть пальцев, он сделает так, что вы просто исчезнете. Растворитесь, как утренний туман, как будто вас и не было. Его влияние растёт. Его последователи фанатики. А я бы хотел пожить. Я бы хотел увидеть, как мои дети станут на ноги…
– Ваши дети? – Бертран де Го даже отставил кружку от удивления. – И их у вас много?
– К сожалению, только дочь.
– И что с ней? Как проклятье де Го отразилось на ней?
Бертран ле Муи помолчал. Затем обмакнул лепёшку в свою кружку с водой и откусил кусочек.
– Зачем вам это знать? – наконец спросил он.
– Это как-никак относится к моей семье. Мне интересно, обошло ли кого-нибудь проклятье?
– Её не обошло, - произнёс Бертран ле Муи и замолчал.
Бертран де Го, сделав глоток, поставил свою кружку и подождал.
– Так в чём оно проявилось? – спросил он, наконец.
– Она циклоп, - нехотя произнёс Бертран ле Муи и встал из-за стола.
Бертран де Го откинулся на спинку стула.
– Сколько ей сейчас?
– Пятнадцать. Это мой седьмой ребёнок. Первые шесть умерли.
– Сколько же вам лет? – с интересом спросил Бертран де Го, оглядывая собеседника с ног до головы.
– В этом году будет восемьдесят, - спокойно произнёс Бертран ле Муи, снова усаживаясь за стол.
– А-а, на вас проклятье Бьянки, - понимающе кивнул Бертран де Го.
– Именно. Кромвель считает меня протестантом Бертом Муиром, мелкопоместным разорившимся дворянином, пострадавшим
от короля Карла. Не могу же я сказать ему, что я – дьявольское отродье с дьявольским ребёнком и безумной женой.– Безумной женой? А с ней-то что случилось?
– Как вы не можете понять? – Бертран ле Муи сел на своё место и, сцепив пальцы, с отчаяньем посмотрел на Бертрана де Го. – Я любил обычную земную женщину со своими маленькими радостями и огорчениями. Вам это может показаться пустяком, глупостью. Но когда всю свою сознательную жизнь живёшь среди оборотней, вампиров и прочей дьявольской нечисти, которая совокупляется со всем, что движется, будь то родная дочь или отец, лошадь или овца, живое или мертвое, я хотел отдохнуть душой в объятиях простого человека. Я ушёл из нашего родового замка задолго до его уничтожения. Я был наёмником, был грабителем и убийцей. Рождённый в проклятии, я не боялся погубить свою душу – она и так была погублена. Но одно дело убивать просто так, от скуки, а другое – когда хочется есть. Да, я грабил купцов, я убивал солдат. Но за это я получал деньги, на которые мог одеваться, есть и спать. Я стал хорошим солдатом-наёмником. Я этим не горжусь. Я хотел уйти из ада, а попал в чистилище. И однажды я встретил очаровательное создание, которое полюбило меня. Захудалое дворянство не давало ей надежды выйти замуж по любви: её уже сосватали за молодого лоботряса, ценившего жестокие развлечения выше человеческой жизни. Его род не отличался большим богатством, но для её семьи это был выход: по крайней мере, им не грозила голодная смерть.
Бертран ле Муи замолчал. Его лицо озарилось мечтательной улыбкой. Он глядел мимо Бертрана де Го, как будто заново переживал свою прошлую жизнь.
– Она была так очаровательно печальна в церкви. Я пришёл замаливать свои грехи, а она молилась о душе будущего мужа. На выходе из церкви я посмотрел в её глаза и понял, что она создана для меня, что отныне мы одно целое, что мы рождены друг для друга. Я увёз её, и мы тайно обвенчались. Однако проклятье не оставило меня. Раз за разом рождался ребёнок, при взгляде на которого замирало сердце: хвост, рожки, сросшиеся ноги, отсутствие гениталий – всего не перечислить. Они жили недолго: кто месяц, кто год. И умирали в муках. С каждым умершим ребёнком умирала часть души моей жены, - Лицо Бертрана ле Муи омрачилось. – И вот родилась Франсуаза, - Он замолчал. Его тяжёлый взгляд остановился на Бертране де Го. – Увидев её, Жанна сошла с ума. Ей каждый день кажется, что она умерла, а душа её в аду. Пришлось поместить её в одинокий домик в глухом лесу, потому что от её криков стынет кровь, а душа моя переворачивается. Бедняжка не знала, что она ни в чём не повинна. Она всё время винила себя за то, что нарушила волю отца. А ведь это я! – Бертран ле Муи порывисто вскочил. – Это вина моя и моей семьи!
– Вы не договариваете, - Бертран де Го пристально смотрел на своего мечущегося тёзку. – Случилось что-то ещё.
Бертран ле Муи остановился и схватился за голову.
– Вы правы, - Он тяжело опустился на стул и закрыл лицо руками. Он помолчал, потом сдавленным голосом произнёс: - На мне проклятье воплотилось в том, что я ел человеческую плоть. Вы понимаете? – Он поднял страдальческое лицо; в глазах его стояли слёзы. – Я ел своих умерших детей! – Слёзы потекли по его щекам. – Я не мог удержаться. Если я не съедал каждый день кусочка человека, меня мучили жесточайшие боли, и ничем их было не унять. Свинина помогала слабо... Однажды она увидела это, - Бертран ле Муи зарыдал в голос. – Тогда она решила, что я съем и Франсуазу и помешалась. Они обе живут в том одиноком домике в лесу. С ними только глухонемая служанка и полуслепой старик.
Бертран ле Муи замолчал. Бертран де Го смотрел на него, покручивая ус.
– И с тех пор вы ничего не едите? – внезапно спросил он.
– Да, - Бертран ле Муи поднял голову. – Я голодаю уже много месяцев. Только на праздники позволяю себе лепёшку. Сначала было ужасно. Я думал, что умру. Я ушёл далеко в лес и жил там, пока боли не отступили. Я пил воду из ручья и ел ягоды. Сколько раз я хотел голыми руками поймать зайца или куропатку. Но я нарочно не взял с собой ничего, что можно было бы использовать как оружие. Даже ножа. Я всё надеюсь, что умру от голода. Но смерть играет со мной – я живу и даже не старею.