Темные души
Шрифт:
Внезапно перед глазами Кати пронеслась вся история её семьи, начиная от огромного рыцаря в чёрных доспехах и черноволосой дамы в чёрно-красном платье, стоявших на пепелище, до Агнии, взиравшей на неё грустными глазами, полными понимания и мудрости. Агния, выглядевшая лет на 16, стояла на каком-то холме среди бушующей непогоды. Дождь хлестал по её лицу, а ветер трепал мокрые бесцветные волосы. «Всё будет хорошо»,- сказала Агния, и улыбнулась белыми губами.
Катя резко очнулась. В животе дико урчало, мочевой пузырь настоятельно требовал внимания к себе, ноги и спина задеревенели и судорожно подрагивали от напряжения. «Что за чёрт?» - выругалась Катя. Она всё так же стояла перед своей дверью, держась за ручку. Только пальцы её свело, и она не сразу смогла её разжать.
Повернув неворочащуюся шею,
Утолив волчий голод, она стала размышлять. То, что её настигло у дверей, продолжалось никак не пять минут, и даже не час. За это время она не успела бы так оголодать и захотеть в туалет. Значит, кто-то или что-то удерживает её для неизвестной ей цели, подсовывая картинки прямо в мозг, очевидно, чтобы не скучала. Это может быть Гильом – его силы велики. Толко вот зачем ему это надо, если он сам советовал Кате уехать быстрее? Это может быть Бертран, который окончательно сошел с ума. Но катя видела Агнию, и Агния говорила с ней. Или это проделки Бертрана? Растерянная и окончательно дезориентированная Катя застыла с паспортом в руках над раскрытым чемоданом.
И тут её с нечеловеческой силой повлекло вон из комнаты. Обрывки мыслей проносились в её голове, пока ноги сами несли её в общий зал замка через многочисленные коридоры и лестницы. Катя не знала, почему вдруг и срочно ей нужно быть в самом мрачном помещении замка, но, добираясь до него, она заметила, как толпы родственников, словно повинуясь неведомому зову, спешат той же дорогой. На некоторых лицах – из тех членов семьи, что лица имели – читалось неземное блаженство, как будто они узрели бога и получили его персональное прощение. Другие были сосредоточены успеть первыми, третьи бежали с фанатичным блеском в глазах и оскалом на лице.
На подходе к высоким дверям, ведущим в зал, Катя увидела Гильома в кресле на колёсах. Он яростно крутил их и что-то бормотал под нос. На лице его было написано, что ничего хорошего он не ждёт.
– Что случилось? – нагнав его, спросила Катя.
Гильом ожёг её яростным взглядом.
– Либо ты полная дура, что не согласовывается с твоим диагнозом о синдроме Мориса, либо ты не нашей крови, что странно, имея матерью и братьями наших родственников, - вдруг грубо сказал он. – Ты пыталась уехать? Нет? Тебе являлась Агьния? Ты пыталась противиться сейчас тому, что тебя ведёт? Соображай, Катья. Что может вдруг собрать абсолютно всех в одном месте? Ведь приехала даже твоя мать из России. Приехали из Штатов, Южной Америки, Индии, Китая, Африки. Даже Австралии! Когда такое было? Ты не заметила – замок переполнен. Даже тот полицейский, что проводил не так давно у нас обыск, он тоже здесь. Ничего не приходит в голову?
Он ещё яростнее стал крутить колёса своего кресла, врезаясь в толпу родственников, скопившуюся у двери. Катя слегка притормозила, чтобы не быть раздавленной. Мысли в голове скакали, как дикие жеребцы. Внезапно пронеслась строчка «Как ныне рождается солнечный свет…», и Катю напором толпы пронесло через двери зала. Притулившись в свободном углу, она попыталась перевести дух и додумать мелькнувшую мысль. Но её поразил сам зал и отвлёк от размышлений. С тех пор, как она находилась в замке, он стал больше и мрачнее. Возможно, такое впечатление производили запертые ставни на всех окнах и отсутствие какой бы то ни было мебели. Катя вспомнила, как ей попадались запыленные големы, с которых сыпались стружки и извёстка. Высокий и просторный средневековый зал стал наглухо закрытой коробкой со стеклянным потолком. Ещё одно отличие: по периметру зала были проделаны оконца, в которые бы не пролезла и кошка. Внезапно Катя поняла: наглухо закрытая комната и отверстия для…чего? Это была газовая камера. Кто-то определённо задумал их всех убить. Раз и навсегда. Но кто? Кому пришло в голову взять на себя роль господа бога?
Катя по стене сползла на пол. Она начала понимать. И понимание вселяло в неё ужас.
Глава восемнадцатая
Через
некоторое время, когда в зале яблоку уже негде было упасть, дверь с громким шумом захлопнулась. Катя обречённо переводила взгляд с одного лица на другое: такие разные и такие одинаковые. Телесные уродства и умственные патологии, дары психики и проклятия души – скоро всё это должно будет уничтожено. Всё это умрёт и не возродится. Стихи, написанные мальчиком-послушником много веков назад, были просто стихами. А никаким не пророчеством. И сейчас какой-то фанатик решил по-своему исполнит то, что считал предсказанием.Внезапно все головы поднялись к стеклянному потолку. Катя тоже услышала какой-то звук и подняла голову. Высоко над ней в белых одеждах и белой маске на лице стоял человек.
– Дражайшие родственники! – вдруг прозвучал голос у неё в голове. – Сегодня исполнится пророчество старого монаха, убитого прямо на этом месте. Много лет назад настоятель Жильбер Орси был распят нашим родоначальником и, умирая, предрёк ему наказание до тринадцатого колена. Лишь последний, чистое дитя, искупит грехи его и его семьи, принеся себя в жертву. Сегодня наступил день искупления. И это дитя – я. Чистейшая* из грязных.
Человек наверху скинул белый плащ и сорвал с лица белую маску. На Катю смотрело лицо… Агнии.
– Агния! – Катя вскочила. – Что ты хочешь делать?
Безжалостный взгляд алых глаз с чёрными точками зрачков заставил Катю замереть на месте.
– Прегрешения семьи переполнили чашу терпения бога на небе и людей на земле, - сурово прозвучал голос в голове Кати. – И меня избрал бог принести в жертву свою душу, чтобы спасти погибшие ваши. Я по своей воле запятнаю себя убийством, чтобы в лучшем мире бог мог простить вас. Это и есть та жертва, о которой писал Жоэс.
– Агния, - через силу прохрипела Катя. – Неужели тебе никого не жаль?
– Нет.
– Неужели ты сможешь убить тех, кого любишь?
– Да.
– Неужели ты всерьёз говоришь, что действительно избрана богом?
– Да!
– И бог обязал тебя совершить подобный грех – массовое убийство?
– Да!!!
Каждое «да» Агния произносила с ещё большей страстью. Её странные глаза горели, тело сотрясала дрожь.
– Ты не понимаешь! Тебе неведомы планы бога и его великая любовь! Ты не понимаешь моей жертвы, ибо ты погрязла в грехах нашей семьи! Бог хочет, чтобы я взяла на себя великий грех! Бог хочет, чтобы ваши души очистились! Одна моя душа взамен ваших! Бог этого хочет! И я подчиняюсь воле его!
Фанатичность Агнии и её воля, которая была сильнее воли всех родственников, живших ранее или живущих сейчас, сковала тело и разум Кати. У неё не осталось иных чувств, кроме ужаса перед неизбежным. С трудом переведя взгляд с одного лица на другое стоявших рядом с ней людей, она видела разные выражения: тупую покорность и восторг, страх и надежду. Перед ней промелькнуло лицо матери, сидевшей в кресле. Та внимала голосу сверху как божьему гласу. Григорий, её сводный брат, стоял рядом с выражением холодного бешенства, ярости и бессилия. Катерина, полускрытая толпой, держала в руках чётки. Возможно, она молилась. Гильом был бесстрастен в своём кресле. Только жалость, словно судорога, пробегала по его лицу. У самых дверей стоял другой Григорий – её благочестивый брат. Который самовольно взял на себя обязанности духовного наставника Агнии. Непонимание, непостижимость происходящего сменялись на его лице ужасом. И у самых дверей стоял Бертран. Вот уж кого можно было пожалеть: все его честолюбивые планы рушились. Сам руководивший и приносивший жертвы, теперь оказался в роли одной из них. Он прижимал к груди два старых потемневших щита. На одном из них крылатая двухголовая змея оскалила пасти на еле и хвосте, на другом козёл с головой барана и двумя парами рогов козла и барана бил копытом. Возможно, диалог Кати и Агнии отдавался и в его голове, потому что на мгновение его всепоглощающая ярость пересилила волю Агнии, и он со всего размаха бросил щиты на пол, обдав осколками рядом стоящих родственников. Те, на кого попали щепки, даже не шевельнулись, сохраняя на лицах прежнее выражение. Но тут же Бертрана пронзила дрожь с ног до головы, и он застыл с весьма глупым выражением лица.