Суер
Шрифт:
– А что Дыбов?
– Ничего особого... Дыбов как Дыбов... Как твое фамилие-то? Ваганьков? Востряков? Ага... Вертухлятников... так вот, господин Вертухлятников, за ваши прегрешения и убиения живых человеков - а убивали вы и тела, и души в районах Средней Азии и Подмосковья - вам полагается разговор с господином Дыбовым... Толя? Ты чего там? Ползешь?
– Да погоди, - послышалось из недр.
– Тут одному попутно яйцо нафарширую... а кто там у тебя?
– Да этот, по бумагам Вертухлятников...
– Ты его пока подготовь, оторви чего-нибудь для острастки...
Вдруг
– Брось пушку, падла, не поможет!
– Чего там за шум?
– спросил Дыбов.
– Да этот в гроб с собой браунинг притащил, отстреливается... да в кого-то из родственников попал, а тот - повешенный... умора, Толик! Ползи скорей, поглядишь.
– Погоди, сейчас венский кисель закончу, а ты червяков-то взял?
– Взял.
– Да ты, небось, только телесных взял. А задушевных взял червяков?
– С десяток.
– Напусти на него и на его потомство.
– На потомство десятка не хватит.
– А брал бы больше. С тобой, Жипцов, выпивать только хорошо, а работать накладно. Все самому делай. Ты только допрашиваешь, а мне - в исполнение приводи. В другой раз побольше бери задушевных червяков, а также
сердечно-печеночных,
херовых-полулитровых,
аховых,
разболтанных,
пердоколоворотных по полсотни на клиента,
по два десятка для потомства по линии первой жены, два десятка по линии потомства последней жены, по десятку на промежуточных, если таковые имеются...
– Моя фамилия Бескудников!
– взвыл вдруг испытуемый.
– Бескудников! Я лег вместо Вертухлятникова! Не я убивал! Он! Дал мне по миллиону за кубический сантиметр могилы! По миллиону! Ну, я и взял! А он-то еще по земле ходит!
– Что ж ты, падла, и под землей прикидываешься?
– Из погреба послышались такие звуки, как будто с трактора скидывали бревна.
– Слышь, Дыбов! Это - Бескудников. Что там про него записано?
– Погоди...
– послышался тяжкий вздох Дыбова.
– Передохну... мне тут такая сволочь попалась, жалко, что его не сожгли, прошел бы по молекульному ведомству, сунули бы в бонбу... Бескудников, говоришь? А-а. Его тут давно ждут. Большая гадина. Что говорит - все врет. Он родился в тысяча девятьсот...
– Хватит, - сказал вдруг наш капитан сэр Суер-Выер и захлопнул крышку погреба.
– Открыли остров, но закроем люк. Думаю, что все эти беседы под землей проходят однообразно и кончаются одинаково, иначе на это дело не брали бы таких долдонов, как Дыбов.
– Пора на "Лавра", - сказал старпом.
– Хочется напоследок осушить еще рюмочку, да не знаешь, за чье тут здоровье пить. За хозяев как-то не тянет.
– Можно выпить за здоровье лоцмана, - предложил вдруг я.
– За меня?
– удивился Кацман.
– С чего это? Почему? Это что - намек на что-нибудь? Зачем ты это сказал?? Нет-нет-нет! Не надо за меня пить!
– Ну ладно, - сказал я, - выпьем тогда за старпома.
– Что же это ты так сразу от меня отказываешься?
– обиделся Кацман Сам предложил - сразу отказался. Так тоже не делают.
– Ну давай вернем
тост, выпьем за лоцмана.– Да не хочу я чтоб за меня пили! С чего это?!?
– Слушай, - сказал я, - скажи честно, чего ты хочешь?
– Молоки селедочной, - сразу признался Кацман.
– Бело-розовой. Да ее всю Дыбов засосал.
Глава LXXXII. Лик "Лавра"
Средь сотен ошибок, совершенных мною в пергаменте, среди неточностей, нелепостей, умопомрачений и умышленных искажений зияет и немалый пробел отсутствие портрета "Лавра Георгиевича".
То самое, с чего многие описатели плаваний начинают, к этому я прибегаю только сейчас, и подтолкнули меня слова нашего капитана:
– Что-то я давно не вижу мичмана Хренова.
– Да как же, сэр, - ответил старпом.
– Вы же сами сослали его за Сызрань оросительные системы ремонтировать.
Капитан а досаде хлопнул рюмку и попросил призвать мичмана поближе, а я решился немедленно все-таки описать наш фрегат. Верней, совершить попытку невозможного, в сущности, описания.
Как всякий парусный фрегат, наш любимый "Лавр Георгиевич" (был статен, величав, изыскан,
фееричен,
призрачен,
многозначен,
космично-океаничен,
волноречив,
пеннопевен,
легковетрен,
сестроречен
и семистранен.
Никогда и никто и никаким образом не сказал бы, глянув на "Лавра Георгиевича", что это - создание рук человеческих. Нет! Его создало все то, что его окружало - океан, небо, волны и облака, ветер и альбатросы,
восходящее солнце и заходящая луна, бред и воображение,
явь и сон,
молчание и слово.
Даже паруса или полоски на матросских тельняшках были его авторами никак не менее, чем человек, который в эту тельняшку вместительно помещался.
И в лоб, и анфас, и в профиль наш фрегат смотрелся как необыкновенное явление природы и вписывался в наблюдаемую картину так же естественно, как молния в тучу, благородный олень - в тень далеких прерий, благородный лавр в заросли катулл, тибулл и проперций.
Три мачты - Фок, Грот и Бизань, оснащенные пампасами и парусами, во многом определяли лик "Лавра" и связывали все вокруг себя, как гениальное слово "ДА" связывает два других гениальных слова - "ЛЕОНАРДО" и "ВИНЧИ".
Тремя главнейшими мачтами облик "Лавра", однако, не исчерпывался, и наш капитан сэр Суер-Выер, когда имел желание, добавлял к Фоку - Строт, ко Гроту - Эск, с Бизанью же устраивались еще большие сложности.
Если капитан хотел кого-то наказать, он ссылал куда-нибудь "а сенокос или на уборку картофеля именно за Бизань, а если этого ему казалось мало, ставил тогда за Бизанью дополнительную мачту - Рязань, а если уж не хватало и Рязани, ничего не поделаешь - Сызрань.
Высоту мачт с самого начала мы решили слегка ограничить, могли их, конечно, удлинить, но до каких-то человеческих размеров, ну, короче, не до страто же сферы. Что до подводной части, тоже немного играли - туды-сюды, чтоб на рифы не нарваться. Вот почему ватерлиния все время и скрипела. Ну да мы ее смазывали сандаловым спиртом, мангаловым мылом, хамраями, шафраном и сельпо.