Суер
Шрифт:
– О двуногейшие господа!
– воскликнул он, когда мы приблизились. Прошу вас скорее в тень моей подошвы, ибо даже ваши достойные ноги, собранные воедино, не смогут своими подошвами произвести тени, моей ноге подобной.
Мы достали пиво, виски, помидоры и уселись вокруг Сциапода в тени его великой и одинокой ноги.
– Ну как?
– добродушно спрашивал нас одноногий монстр.
– В тени-то полегче будет?
– Весьма и весьма сладостная тень, - отвечал тенелюбивый лоцман Кацман.
– В тени вашей подошвы куда приятней, чем под тентами ресторана "Савой-Берлиндер".
–
– спрашивал Пахо-мыч.
– Что это? Боевые действия или хирургия?
– Да нет, - весело отвечал Сциапод, - мы, Сциаподы, рождаемся с одной ногой, чем и отличаемся от вас, двуногих, от трехногих марсиан, восьминогих моллюсков, а также от разных сорока- и тысяченожек.
– Но простите, милостивый государь, - сказал Суер, - с ногою все ясно, но интересует один вопрос: чем вы, собственно, занимаетесь?
– Как то есть чем?
– засмеялся Сциапод.
– Лежу здесь и ногой от солнца прикрываюсь.
– А чем снискиваете хлеб свой насущный?
– Позвольте, господа, а зачем мне хлеб? Вот вы сидите в моей тени, пьете пиво, виски, а мне ведь даже шампанского не предложили. Впрочем, я не обижаюсь. Никому еще не приходило в голову, что Сциаподам нужно что-нибудь, кроме тени их ноги. Поверьте, я только защищаюсь от солнца, а на шампанское не рассчитываю.
– Так значит, вы не сеете и не жнете?
– строго спросил Суер.
– Не сею, - добродушно разъяснял Сциапод, - и жать не умею. Но поверьте, дружок, не так уж просто следить за продвижением светила и поворачивать свою подошву вовремя. Это тоже работа, правда, приятная и не нарушающая сущность моей души.
– Черт возьми!
– воскликнул Кацман.
– У меня на борту столько работы, и вся она нарушает сущность: то рифы обходи, то корябай дно лотом, то нюхай плотность волны, то клейкость морской пены - сплошной невроз. Не попробовать ли идею Сциапода?
Тут лоцман снял галош, вышел на солнышко и задрал пятку к лучам нашего дневного ярила.
К сожалению, тенью подошвы он не сумел прикрыть хотя бы собственное ухо.
– Не обратим внимания на эту глупость, - предложил Суер, - виски, пиво, жара. Рассмотрим поступок лоцмана как лечебную физкультуру, а сами тем временем предложим шампанского достойному другу, который, как выяснилось, не сеет.
– Не сеет, не сеет, - проворчал Пахомыч.
– Небось отвези его куда-нибудь в Орехово-Зуево - сразу бы засеял и зажал.
Суер поднес шампанского работнику своей подошвы, Сциапод с удовольствием пригубил и тут же предложил:
– Я вижу, что вы достойные посетители и открыватели новых островов. Прошу вас, залезайте все на мою подошву, и я покачаю вас над вершинами пальм и кривандий.
И мы, захватив пиво и помидоры, забрались на раскаленную подошву.
Только тут я понял, что, кроме необходимой Сциаподу тени, он получает нужнейшее для его ноги тепло. Нога у него, очевидно, была мерзлячка.
Мы славно попили на подошве пивка и кидались помидорами в пролетающих попугаев.
Только под вечер попрощались мы с нашим единоногим другом, обещая прислать ему грубый шерстяной носок на более промозглые времена.
Глава XLIII. Бодрость и пустота
Не сразу, далеко не сразу
разобрали мы, что это за прямоугольники стоят повсюду на взгорках, дорогах и просто на траве открываемого нами нового острова.К прямоугольникам же, большей частию деревянным, приделаны были какие-то штуки, вроде дверей с ручками бронзового литья.
Только потом мы догадались, что это действительно двери, а прямоугольники - дверные косяки.
К удивлению, никаких сооружений - домов, гаражей или сараев, - к которым эти косяки были бы пристроены, видно не было. Косяки стояли сами по себе, и двери были распахнуты. Они поскрипывали под морским ветерком, раскачиваясь на петлях.
Кое-где над открытыми дверями прямо в небе висели окна, также раскрытые настежь. На окнах колыхались занавесочки.
– Обычная островная чертовня, - сказал Пахомыч, зевнув в сторону острова.
– Какой-то болван понаставил всюду косяков. Но вот как он в небо окна подвесил?
– На вашем месте, старпом, я бы поостерегся называть болваном неизвестное пока лицо, - сказал Суер-Выер.
– А вдруг да это Божественный промысел?
– Свят-свят, - дрогнул Пахомыч.
– Да зачем же Господу заниматься такими пустяками, как дверные косяки?
– Косяки здесь ни при" чем, - сказал Суер, - главное - двери. Открытая дверь - это знак, это приглашение войти. Давайте же войдем в эти двери, раз уж нас приглашают.
– Ломиться в открытую дверь...
– поморщился лоцман, - да нет... неинтересно...
– Извините, кэп, - сказал Пахомыч, - я тоже останусь на борту, меня немного беспокоит наш суперкарго.
– Чего такое?
– не понял капитан.
– Да разве вы не помните, сэр? Суперкарго, заведующий
грузом.
– Груз - дело серьезное, - согласился капитан. Так на этот раз и получилось, что вместо старпома и лоцмана с нами на остров отправился мичман Хренов.
Оказавшись на берегу, Хренов взбудоражился.
– Мои ноги чуют сушу!
– потрясенно вскрикивал он. Спотыкаясь, мичман вбежал в ближайшую открытую
дверь, кругом обежал косяк и кинулся нам навстречу.
– Я вошел в открытую дверь! Я вошел в открытую дверь!
– кричал он, подпрыгивая, как ягненок.
Вслед за мичманом и мы с капитаном вошли в открытую дверь.
– Ну и что ты чувствуешь?
– спросил меня капитан, когда мы оказались по другую сторону.
– Пока неясно, сэр. Кажется, прибавилось немного бодрости.
– Вот именно!
– кричал надоедливый Хренов.
– Именно бодрости! Бежим к другой двери!
Посетив следующую открытую дверь, мичман почувствовал совсем необыкновенный прилив бодрости.
– Мне чего-то очень хочется!
– вскрикивал он.
– Я чувствую такую бодрость, такую зверскую бодрость!
– Чего именно хочется?
– строго спросил капитан.
– Сам не знаю точно. Но, пожалуй, я бы хотел иметь почетный диплом Королевского общества дантистов, два чемодана барахла, мулатку дезабилье и собрание сочинений Декарта.
– Вполне понятные желания, - сказал Суер.
– Даже удивительно, к каким великим замыслам приводит порой прилив бодрости. А тебе, друг мой, обратился Суер ко мне, - ничего не хочется?