Союзник
Шрифт:
— Ну а сейчас как у меня дела? В каком состоянии эта… среда?
Спросил, и затаил дыхание в ожидании ответа.
— В плачевном, — ответил Гренэлис без затей. — Но это не должно тебя волновать.
На сей раз я замолчал надолго. Гренэлис вновь стал возиться со своими таинственными железками, не обращая внимания на меня.
Я задался вопросом, стоит ли выяснять подробности. Нужна ли мне расшифровка характеристики «плачевно». Решил, что не нужна. Гораздо важнее другое. Почему это не должно меня волновать?
— Дир, ну а если бы ты смог сделать… ну, чтобы было не так плачевно, ты бы стал это делать? — спросил я осторожно. — Или это не в твоих интересах?
Он усмехнулся, и перестал постукивать железками.
— Слушай, ты еще помнишь, чем я здесь занимаюсь? Чего надеюсь достичь? Магия создания жизни, да? Помнишь, когда ты пробрался в мой
Вот оно как. Дело чести. Что ж, это звучит обнадеживающе. Но надежды лучше выбросить из головы, они слишком опасны для душевного равновесия.
— Ты хотел отправить меня в сон, — напомнил я. — Отправь, Дир. Я хочу спать.
Ксавьера Дионте.
В «Хмельной цыпочке» клубился смрадный дым — старики из солдатни по обыкновению укуривались своими трубками, набитыми табачной дрянью. Бывших солдат в Тиладе не бывает, и те, кто никуда не годны из-за возраста, день и ночь кучковались в кабаках, пропивая пониженное, но все равно достойное жалование. Лично я спровадила бы их в деревни — разводить кур и гнать самогон — все польза была б. А так польза только хозяевам кабаков, да раскрашенным проституткам с дойками, выпадающими из корсажей. Немощные деды платили им лишь за кривляние и смех над пошлыми шутейками — можно сказать, дармовые деньги. В ранний обеденный час таверна полнилась пьяной жизнью, и мне, большой любительнице пьяной жизни, это почему-то было противно. Молодые солдаты, которым еще не наплевать на офицеров и приличия, сконфуженно отводили взор от моей персоны, и я понимающе «не замечала» их. В душном зале, липком от пролитого пойла и потном от танцев, среди простенькой бодрой музыки и закопченных желтых ламп, я разыскивала Птенчика. В зале его не оказалось, и я принялась обшаривать подсобные закутки и закоулки. В затемненной нише двое предавались друг другу с бесстыдной громкостью, и в любой иной момент я одобрила бы их, а сейчас ускорила шаг, проходя мимо, и имея желание окатить их водой из ведра. В соседней нише сдавленно плакала растрепанная официантка, и я зачем-то всучила ей завернутый в бумажку леденец. В комнатушке, загроможденной пустыми пивными бочками, я нашла искомое тело, распластанное на грязном полу. Рядом с ним, в районе правой руки, высилась почти приконченная бутылка тэрна, неподалеку белела лужица еще довольно свежей рвоты. Я села верхом на торс с распахнутым кителем и заляпанной невесть чем рубахой, и воздействовала на небритое лицо легкими пощечинами. Тело пробубнило что-то неразборчивое, и беспомощно шевельнулось в обреченной попытке стряхнуть меня. Я вложила в пощечины немного силы, и между веками образовались щелочки, через которые Птенчик не только увидел меня, но даже узнал.
— У меня выходной, — бормотнул он, спотыкаясь на звуках. — Имею право.
Да, да, я помню про твой выходной. Иначе уже убила бы.
Я взяла бутылку, побултыхала жидкость на дне. Это же мои запасы, так тебя и эдак. Не иначе, Индра-сучка угостила. Этому дохляку нельзя тэрн. Надо же, такой бугай, а наше пойло его срубает.
Я слезла с груди, и расположилась рядом на корточках. В пыльной комнатушке воняло кислятиной, привыкшие к полумраку глаза различали в углах крысиный помет. Птенчик не делал попыток встать, и не демонстрировал такового желания. Он будто бы был всем доволен, и именно таким образом планировал проводить свой день.
— Мы сегодня будем убивать вампира, — сказала я тихо, с лаской и просьбой. — Я не пойду без тебя, милый. Я боюсь без тебя.
Щелочки, которыми он не смотрел на меня, расширились, голубая муть в них стала менее бессмысленной. Сухие приоткрытые губы шлепнулись одна об другую.
— Вставай, пойдем отсюда, — предложила я, подозревая, что никуда он сейчас не пойдет, и уж точно ни на что дельное не сгодится.
Здесь необходимы либо время и сон, либо целитель и процедура детоксикации.
Он сел рывком, тяжело оперся ладонью о пол, затем содрогнулся, скрючился, и пополнил лужицу рвоты обильным свежачком. Никогда больше ты не притронешься к моей горючей жидкости, неженка жалкая.
Он вытер рот рукавом, и некоторое время сидел в страдальческой задумчивости,
решая, совершать ли третье извержение. Сделав выбор в пользу отказа, он вдруг расплылся в гадко-сальной улыбке, прижал меня к себе, и потянулся с поцелуями. Удачно увернувшись от чумазых губ, я дернулась в попытке вырваться, но большие птенчиковы руки оказались поразительно сильны для рук пьяного в хламину человека.— Что ж вы, капитан?.. — расхохотался Птенчик нездорово. — Я вам не мил уже?..
— Отпусти, — шепнула я, тщетно попытавшись освободить конечности, необходимые для заклинания. Те были тесно зажаты между моими ребрами и его, и, будучи безоружной, я терпела хмельное дыхание на своем лице. — Ты с огнем играешь, Вэл.
По закону он в эти мгновения зарабатывал себе тюремный срок. Если бы кто-то увидел нас и донес, мне пришлось бы натужно объяснять дисциплинарной комиссии, что «никаких проблем».
Он не отпустил, а оттолкнул меня, и я упала бы спиной на пол, если бы не успела упереться локтями. Что ж, тащить в пивную дыру расфуфыренного достопочтимого целителя не придется — этот борзый жеребец явно способен на самостоятельные движения.
Я поднялась на ноги, и брезгливо отряхнулась. Птенчик сидел на полу, морщился от тошноты и головной боли, и чуть пошатывался в плечах. За пустыми бочками копошилось что-то живое — вероятнее всего, нечто с острыми зубами и лысым хвостом.
— Сегодня у тебя вечерняя вахта в лиловой гостиной, — сообщила я небрежно. — Будь любезен привести себя в полный порядок.
Я оставила его одного, и поспешила покинуть таверну, которая отчего-то действовала на меня удручающе. На улице сиял солнцем мягкий день, и по-весеннему улыбчивые люди текли мимо меня. Ветер принес откуда-то запах черемухи, пробегавший пес с хвостом-кольцом понюхал мне ладонь, пощекотав усами. В груди была холодная тяжесть, как будто рядом с сердцем впихнулся булыжник.
Вечером в лиловой гостиной прилизанный лакей наливал в бокалы коньяк. Эту комнату, оформленную в нежных свежих тонах, Альтея любила за широкие окна и вид на море, а я — за огромный гобелен, изображающий кровавую казнь принца Адриана. Этот принц, живший полтора века назад — один из самых знаменитых персонажей тиладской истории. Если верить гобелену, он был роскошным атлетом с белокурыми кудрями и лазурными глазами, но на бесчисленных портретах, фресках, иллюстрациях, открытках и фантиках его изображали по-разному, достаточно вольно трактуя тексты летописцев. В своем времени Адриан отличился тем, что увлекался обрюхачиванием простолюдских девок и поеданием их новорожденных детей. Будучи светозарным наследником, он считал себя недосягаемым для любого закона и морали, но, тем не менее, арестовали и четвертовали его как простого смертного, и в этом причина его славы в веках. Тиладцы чрезвычайно гордились своим правосудием, не ставящим монаршего отпрыска выше простолюдинов, и потому раздували и воспевали этот эпизод прямо-таки с фанатичной страстью. К тому же, вместо больного на голову каннибала власть унаследовала его младшая сестра, и это был первый случай в Тиладе, когда на престол взошла женщина — данное эпохальное событие здесь также принято воспевать. Имя сестры теперь не каждый вспомнит, и картинки с ее мордочкой никому не интересны, а вот изображения разрываемого на крупные куски голенького Адриана наводнили континент едва ли не наравне с иконками Праматери.
— А он немного на тебя похож, — сказала я королеве, показывая на гобелен. — Губки пухлые розовые, щечки мягкие…
Альтея, с макушкой погруженная в выжимающее жизнь беспокойство, с трудом поняла, о чем я вообще. Она стояла над столиком и поглядывала на бокал, но почему-то не притрагивалась к нему, будто коньяк был для нее под запретом. Наверняка она была бледной, как белый мраморный пол, но маска иллюзии скрывала это. Ее судорожные руки сжимались в районе пупка, подбородок подрагивал, глаза почти не моргали. Находись я чуть ближе, наверное, услышала бы скрип ее челюстей.
— Государыня, расслабься, — вздохнула я, и жадно осушила бокал. — Если Гренэлис увидит тебя такой, он сам напряжется. На тебе же написано «я собираюсь сделать пюре из вампира». Посмотри на гобелен. Вы с Адрианом ведь вправду чем-то похожи.
Она с нажимом потерла лицо ладонями. Ее колкий сухой страх поскрипывал вокруг, как снег под сапогами.
— Он поедал не только своих детей, — пробормотала она, пытаясь следовать моей рекомендации. — Во время поездки в имение кузины он съел мышцы, печень и мозг семилетней племянницы. А в темнице, дожидаясь казни, откусил и съел свой детородный орган.