Союзник
Шрифт:
Для меня печальнее всего оказалось то, что я разделяла мнение большинства — была склонна обвинять его. Я пыталась говорить с ним об этом откровенно, как сестра с братом, но он шел в иступленный отказ, и едва ли не проклинал меня за мое недоверие. Ксавьера порекомендовала мне отлучить его от двора, а еще лучше — поместить под стражу в одном из наших сельских владений, и я с горечью признала резонность ее предложения. Человек, убравший со своего пути одну королеву, способен убрать и другую… Да, я его сестра, и в детстве мы были дружны, несмотря на его насмешливую снисходительность по отношению ко мне, но жажда власти меняет людей. Она вскрывает души, и извлекает оттуда монстров, о которых никто не догадался бы, не стань среда столь благодатной и питательной для чудовищ. Прагматичным элементом своего ума я понимала, что обязана покарать преступника ради покоя народа (настоящего преступника или подставного — здесь
Риель. Он разбил мне сердце. Пусть это звучит пафосно, но это так — он надломил во мне что-то. Я перестала чувствовать себя полностью здоровой с той ночи, когда узнала правду. Человек, которого я полюбила и которому доверилась, осознанно тянул меня в западню, в рабство к кеттару. Он изображал чувства и поддерживал отношения, дарил мне счастье в постели, обеими ногами стоя в капкане, и пододвигая к моим ногам такой же капкан.
В ночь после своей свадьбы я сорвалась. Я кричала и рыдала во время зеркальной связи, затем разбила транслятор, и все это было в высшей степени недостойно и постыдно. Ксавьера тогда укрылась за книжным стеллажом и выглядела сконфуженной, хотя ранее я готова была поклясться, что чувство неловкости ей недоступно, способность к нему не выдана ей Праматерью. Риель втер меня в землю, как докуренную папиросу, и я никогда не смогу его простить. После той драмы мы регулярно общались через зеркало, как партнеры, у которых нет причин для разрыва деловых отношений, и я уже плохо узнавала его. Он сидел передо мной в роскошном кресле, со всей своей грацией, со всем величием, такой же красивый и элегантный, как всегда, но теперь это был уже другой человек. Удивительно, как меняется отношение к тому, кто тебя обманул, как перестраивается восприятие. Теперь мне казалось, что наша с ним связь, наши ласки, страсть, пылкие речи — все это было моей фантазией. Что я просто помечтала об этом привлекательном мужчине втайне от него, и больше ничего не произошло. Это ощущение успокаивало меня, гасило стыд за безобразную сцену и глушило боль от предательства. Ощущение нереальности стало моей защитой.
А защитой от кеттара стало лицемерие. Я выросла при королевском дворе, и, несмотря на некоторую экзальтированность, овладела азами эксплуатации этого дивно полезного явления. Мне было не обойтись без Гренэлиса — его знаний и покровительства. Он вел себя учтиво и дружелюбно со мной, и я вела себя с ним учтиво и дружелюбно — мы оба профессионально следовали неписаным законам двора. Я боялась его до черной бездны в груди, и моей основной задачей было сокрытие от него своего страха. Пока кеттар считал меня своей союзницей, он оставался моим союзником. Попытка разорвать отношения привела бы к «ловушке», к рабству, и, чтобы оставаться свободной, я поддерживала «дружбу» добросовестно, с уважением подходя к договору, и с благосклонностью — к общению. Гренэлис ни в коем случае не должен был узнать о том, что правда о нем открылась мне, и мы — я, Риель и Ксавьера — по взаимному соглашению хранили молчание.
Гренэлис делился со мной своим кеттарским искусством. С магией создания у меня не очень складывалось, но за заклинания преобразования я удостаивалась похвалы. Я без проблем расщепляла на частицы деревянный табурет, и делала из него деревянный канделябр. Учитель обещал, что скоро я смогу собрать этот канделябр уже без табурета, используя чистую энергию деревьев. Сам он создавал предметы из множества материалов, причем, преобразованных и зачарованных, но мне до такого мастерства было очень и очень далеко.
Кстати, умение расщеплять предмет на частицы и создавать его снова — это первый шаг на пути к изготовлению телепортов. Телепортировать предметы у меня получалось, а с живыми существами не спорилось. Вернее, мы пока даже не рисковали. Я тренировалась на растениях в горшках, и понимала, что мне рано браться даже за мышь.
Господин Амир Орейте упорно будил во мне способности, заложенные природой, но доселе невостребованные — королевские способности — и более не попрекал меня рассеянностью и витанием в облаках. Теперь я не мечтала ни о небесных гимнах и благодатных радугах, ни о смуглых руках и глазах-маслинах — я встала на твердый камень Ласточкиного утеса, зажала в зубах свой монарший венец, и переродилась в ответственную и практичную особу. По крайней мере, я очень стремилась к этому перерождению. Господин Орейте часто хвалил меня, как и Гренэлис, и искренность этих похвал не подвергалась сомнениям, в отличие от искренности моих вельмож. Чиновники пугали меня своей искушенностью,
своей маститостью, и относительно их слов я постоянно советовалась с канцлером и кеттаром. Эти двое были мне далеко не друзьями, и тем не менее они служили моей опорой.На традиционном балу в честь Ночи первой луны кеттар вальсировал в волнах публики, как роскошный корабль в волнах океана, и я только дивилась, глядя на него. Насколько органично он смотрелся степным отшельником в льняной рубахе, настолько же естественен он был в роли светского баловня в фешенебельном фраке: публика (в особенности дамы) была в восторге от него. Мне трудно судить, огранили ли его месяцы, проведенные в Эрдли, или изящные манеры он приобрел прежде, или они были впитаны им с молоком матери, но, видя перед собой этого богемного пижона, сыплющего остротами и любезностями без устали и напряжения, я никак не могла сопоставить его с расчлененными трупами в лаборатории ниратанского дома. Он многогранен, господин Дир Гренэлис. В разное время он внушал мне любопытство, восхищение, почтение, отвращение и страх, а на этом балу я впервые заметила, что он мужчина, способный быть привлекательным.
Ночь первой луны, вероятно, любимый праздник каждого — время блеска и тайны. Бальные залы Эрдли слепили убранством — сверкающими стеклянными украшениями, гирляндами, еловыми ветвями в серебряных блестках, и соперничать с этой феерией искр могли разве что наряды знатных дам и господ. Магическая иллюзия превращала потолки в ночное небо, наполненное снегом; визуальные пушистые хлопья лениво планировали на танцующих, исчезая при соприкосновении с прическами и плечами. Чародейские салюты били из фонтанов, врезались в «заснеженные» потолки. Иллюзорные дымчатые полумаски придавали людям оттенок мистики и сказки. Этот праздник обновления родился в Тиладе, и с нашей легкой руки (при некотором участии нашей сокрушительной армии) распространился по всему континенту, включая своенравный Ниратан. Я пила шампанское бокал за бокалом — не пила, а вливала в себя — и почему-то не чувствовала того удовольствия, которым переполнялась в эту ночь каждый год из своих лет. Карнавал будто клубился вокруг меня, чуть огибая, как он огибал ель в центре зала; мы с елью были нарядными атрибутами праздника, а не его участниками. Все благородные дамы и господа присутствовали здесь ради развлечения, и лишь король и королева — ради порядка.
— Где вы научились танцевать, господин Гренэлис? — с искренним любопытством осведомилась я, кружась с кеттаром в скоплении мерцающих искусственных звезд. — В высочайшем обществе вы держитесь так, словно вам близка эта среда. Неужели действительно близка?
— Я довольно способный, государыня, — без излишней скромности он улыбнулся мне из-под «мистической» полумаски. — Я способен подстроиться под любую среду обитания.
— Вы быстро привыкли к полному одиночеству в степи? Вы жили в Ниратане, но вы ведь не ниратанец? Откуда вы родом?
Шампанское расслабило мой язык, и я взялась задавать вопросы, не давая ему возможности отвечать. Но он и не стремился отвечать.
— Разве национальность имеет значение? — он будто бы чуть удивился. — Наличие или отсутствие сильной магии — это единственная значимая характеристика крови.
— Нация — это не кровь, а культура, — мягко возразила я, про себя отметив, что получаю удовольствие от его одеколона.
— Культура — это все лишь способ объединить себя с себе подобными. Я не стремлюсь к каким-либо объединениям, и не знаю себе подобных.
Молодец… Неужели так сложно всего лишь назвать место своего рождения?
— Вы ни с кем себя не связываете, потому что ставите себя над всеми, верно? Все эти знатные персоны для вас — просто фон; все высшие маги, включая Риеля и меня — просто сад, в котором вы срываете плоды. У вас нет соплеменников, потому что никто не достоин быть в одном племени с вами. Так вы считаете?
Его глаза в дымчатых прорезях сменили учтивую улыбку на непритворную заинтересованность.
— Ваши мысли не сочетаются с обстановкой, государыня, — с легковесно-нежным сожалением изрек он. — Почему вы не позволяете себе отдаться празднику? Ведь Ночь первой луны бывает только раз в год.
Потому что я выпила больше, чем следовало пить в вашем обществе, господин двуличный вампир…
Блестки искусственного звездного скопления вдруг помрачнели; мои виски налились тяжестью.
— Пожалуйста, проводите меня к супругу, — попросила я с внезапной усталостью. — Кажется, мне не повредит немного отдыха.
Король восседал в своем кресле, и выглядел слегка обескураженным какофонией микровспышек, шабашем роскоши, огней и миража. Выпады энергичной музыки, пронзающие слух и нервы, казалось, пугали его. Едва я успела опуститься в соседнее кресло и проводить взглядом партнера по танцу, у самого уха возникла Ксавьера. Она была трезва и в форме, и в ее голосе мне почудился задавленный гнев.