Союзник
Шрифт:
— Здравствуй, — сказал он, улыбнувшись взором и голосом. — Соскучился?
Я не имел ни малейшего представления, зачем явился сюда. Мне не о чем было говорить с кеттаром, но я ощутил внутреннюю потребность прийти, и не стал бороться. Я, похоже, не создан ни для малейшей борьбы…
— Это та самая камера, в которой доживал свой век принц Адриан, — весело усмехнулся кеттар. — Специально ради меня ее освободили от какого-то полоумного бедолаги. Ох уж эти развлечения Ксавьеры.
— Сколько тебе осталось, Дир? — спросил я резко, едва дождавшись окончания его реплик.
Он призадумался на миг.
— Пара-тройка дней, — прозвучал невыразительный ответ. — Я чувствую, что щит уже истончается, энергия на исходе. Не будь печатей на дверях спальни и лаборатории, можно было бы продержаться немного дольше.
Это неразумность и слабоволие, но я чувствовал себя плохо от мысли, что его держат в заточении, дожидаясь, когда он ослабнет. Его будто подвесили
— Тяжко тебе? — ухмыльнулся он беззлобно.
Я кивнул, не скрываясь, и с усилием выжал:
— Я помню не только плохое.
— Да, — согласился он быстро. — Ты не из тех, кто запоминает только плохое. Это мне в тебе нравится.
Ненормальное чувство удовольствия, всегда сопровождающее мое общение с Гренэлисом, не затмевало естественной тоски и ощущения несуразности. Нечто похожее я однажды испытал в детстве, когда в Анталу приезжал зверинец. Ты стоишь у клетки с хищником, и просто понимаешь, что так быть не должно; что это неправильно и нелепо — держать взаперти столь смелое и гордое существо. Что это просто стыдно.
— Прости, Дир, — сказал я зачем-то. — Альтея убьет тебя, потому что она тебя боится. А я поддержу ее, потому что тоже боюсь тебя. Это всего лишь самосохранение, ты должен понимать. Если тебе интересно, я не испытываю никакого торжества.
Альтея казнит его за убийство Лилиан. Обвинения сфабрикованы, суд-спектакль состоялся. Это довольно удобно, но не закрывает вопрос порядочности.
— Оставь платок в покое, — бросил кеттар тихо, и я заметил, что нервно тру тканью подбородок.
— Скажи мне, неужели ты ни о чем не жалеешь? — спросил я с вызовом, стремительно спрятав платок. — Ты погубил столько людей; никто из городских душегубов, о которых пишут в новостных листках, не сравнится с тобой! Твое место в тюрьме, Дир, неужели ты не можешь это признать?
Его лицо вытянулось и огрубело — он был оскорблен. Словно стремясь выразить пренебрежение, он повернулся ко мне затылком.
— Не смей сравнивать меня с безумцами, убивающими из низменных страстей и больных желаний, — процедил он пустому пространству камеры. — Я ничего не делал ради забавы или славы. — Он совершил резкое вращательное движение, и упер в меня загоревшийся, убежденный взор. — Сколько смертей потребовалось, чтобы возвести этот замок, Риель? Мы даже не можем представить себе тот труд, который на протяжении веков рубил утес и перемежал его камнями. Сколько людей гибнет в шахтах, в морях, в битвах? Скольких людей твои предки принесли в жертву независимости Ниратана? Все значительные свершения замешаны на крови, мальчик мой, все достойные деяния имеют высокую цену. Не понимаю, почему ты с детским упрямством отрицаешь эту банальность. Моя работа могла бы переписать законы природы. Ведь у меня, наконец, начало получаться, Риель! Я слез с той мели, на которой застревал! Но вы с королевой сделали все жертвы напрасными. Вы создали этого безумного убийцу, на которого ты сейчас смотришь. Я им не был.
Я молчал, не желая спорить. Когда все уже решено и свершено, любые слова становятся мусором.
Гренэлис усмехнулся, просунув в оконце металлическую ладонь — словно стремясь быть ближе ко мне.
— Но я оптимистичный дурак, — сказал он со слабым огоньком. — Я все же надеюсь, что ты продолжишь мое дело. Я завещаю тебе его, и мой дом в Ниратане, в котором понимающий магик-исследователь найдет много ценного. Сходи туда, и…
Я категорично мотнул головой. Умирать проще с надеждой, но я не согласен таким образом упрощать ему смерть. Никогда я не стану таким, как он, и сразу после казни сожгу его дом в Ниратане.
— Что будет с моей «ловушкой»? — спросил я подчеркнуто деловито, пытаясь притвориться, что мне привела сюда не лирика.
— Ничего, — отозвался Гренэлис устало. — Она останется на месте, но ты не будешь ее замечать. Без меня это просто безвредный сгусток энергии, застрявший в плоти. Через некоторое время ты о ней забудешь.
— Ясно.
Он убрал ладонь из оконца, и немного удалился от двери. Он весь поник, и мне стало жаль, что я обрубил идею, которая грела его. Я почувствовал себя капризным недорослем, встающим в позу из вредности.
— Мне пора идти, Дир, — произнес я тихо, хотя никуда не торопился.
Он коротко глянул на меня, и равнодушно ответил:
— Иди, Риель.
Велмер Виаран.
Я стал ходить к спальне Гренэлиса с ключом, и пробовать открыть дверь — раз по пять в день ходил. Любовь моей капитанши похотливой стала приносить пользу — сначала мне дали возможность вампира загрести, потом доверили ключ, чтобы я первым узнал, когда его щит спадет. А потом, когда я посмотрю, как вампирский черепок покатится по эшафоту, она отправит меня на какое-нибудь задание далеко-далеко,
на другой конец континента, поближе к лавилийским границам. Чтобы было удобно и безопасно дезертировать. Мы с ней это уже обсудили, она пообещала. Надеюсь, не передумает. Если передумает, придется самому справляться, а это трудно. Искать будут, как преступников не ищут, а найдут — на десяток лет упекут. И очень повезет, если не в Эрдли. В тюрячке Эрдли десяток лет еще и хрен проживешь — раньше от воспалившихся легких или от гангрены здохнешь. Там воздух особенный, любая царапинка на коже гниет, зубы выпадают, кости хрупкие становятся, как будто из песка слеплены, все органы портятся. Страшнее места я себе представить не могу. Там даже стражники больные. В общем, я начал пытаться быть милым, чтобы Дионте не передумала, ее помощь правда очень нужна. Я не корчил рожу отвращения, когда она меня ласкала, разговаривал с ней добрым и спокойным тоном, и даже один раз поцеловал ее, когда мы с ней после очередной ее оргии вдвоем остались. А она начала быстрее сворачивать свои оргии, и больше времени со мной вдвоем проводить, без Индры и прочих. С одной стороны, с ней наедине шевелиться менее противно, чем в порнушно-садистских спектаклях участвовать, а с другой — тревожно. Если она в меня слишком влюбится, может не захотеть отпускать. Вся жизнь у меня стала — сплошное предвкушение. Вампирская тварь скоро здохнет, а я освобожусь от рабской службы. Скорее бы, скорее бы. По ночам спать невозможно от волнений, днем работать невозможно. Я даже в «Цыпочку» бросил ходить — мысли только о казни и побеге, нервы все в напряжении, а там ржач этот стоит, девки клеятся, все бесит.Когда ключ повернулся и дверь поддалась, я ошалел, как будто случилось что-то поразительное, а не то, чего ожидали. Я стоял и смотрел на открытый проем, как оглушенный, меня внутри трясло почему-то. Я с лета мечтал тварь убить, растерзать его и изуродовать, как он своих жертв терзал и уродовал, как он моего капитана растерзал и изуродовал. Простого обезглавливания мало для него, но лучше так, чем никак. Вот он — момент, когда вампир сдулся и кончился, когда он стал слабым, хрупким, когда можно зайти в камеру и отделать его дубинкой, если захочется, и он почувствует это — всю боль почувствует, каждую каплю. Он под своим щитом, небось, не в курсе, что такое боль — если когда-то и знал, то уже забыл.
Я заперся в апартаментах изнутри, и ходил по шикарным мягким коврам, на которых спать можно с удовольствием, мимо позолоты, хрусталя и мрамора. В комнатах я не увидел ничего интересного — обычные комнаты Эрдли — расписные и дорогие до сожалений. Деньги, которые пошли на бестолковую роскошь, можно было бы на что-то дельное потратить. Камней резерва и прочей вампирской дряни я нигде не заметил — видно, всю свою дрянь он хранил в лаборатории. Я ходил по апартаментам, трогал и хватал все подряд, валялся на кровати, сидел на диванах, даже снял сапоги и ополоснул ноги в бассейне. Не знаю, зачем я это делал, мне просто хотелось. Мне хотелось оттянуть момент, когда я доложу капитану, а она — королеве, и жалкий хрупкий вампир станет добычей Альтеи, ее победой. Пока я топтал его спальню и возился с его барахлом, он был моей добычей.
Вдоволь потоптавшись по спальне, я пожелал потоптаться по лаборатории, пошвырять в стену всякое магическое дерьмо, и, если удастся, то и обоссать что-нибудь. Чтобы удалось, я выхлебал побольше воды из рукомойника, и стал искать ключ. Я нашел какую-то связку в ящике письменного стола, сунул ее в карман, и ушел. До Северной башни долго идти, и мне пришлось отлить за углом кузницы, вот обида.
Пока я взбирался по лестнице на самую верхушку, весь устал. Хорошо еще, что вампир не выбрал себе Лазурную башню — та намного выше. Добравшись до верха, я отдохнул, привалившись к стене, чтобы шагнуть в лабораторию бодрым и гордым, и стал перебирать ключи в связке, тыкаясь в скважину каждым по очереди. Один подошел, дверь открылась, и закатное солнце вмазало по глазам. Круглая комната, у которой половина стены стеклянная, тонула в солнце. Сначала я заметил это, потом запах озона — обильной магии, а потом — странную конструкцию посреди помещения. Из пола торчали двенадцать металлических штырей где-то по колено высотой, а на верхушке каждого крепилось по бледно-голубому кристаллу. Из каждого кристалла выходил бледный луч, чуть-чуть заметный в солнце, и стремился в потолок. На потолке крепился еще один такой же камень, и все двенадцать лучей встречались в нем. Получился такой конус, внутри которого воздух был похож на прозрачное желе — очень густой от магии. В желе стояла прямоугольная металлическая рама, похожая на дверной проем, а в ней магическими путами был закреплен человек. Вообще, от вида человека обычно не холодеешь и не обмираешь, но в этот раз так произошло. Это не потому, что я рохля, нет, это просто от неожиданности, и вихря всяких-разных чувств, которым названий не придумали. Я так ослаб внезапно, как будто сорок раз на верхушку башни поднялся без перерывов, и при этом был с похмелья, и мешок мокрой глины на хребте тащил. Пришлось сразу сесть на табуретку — стоять вообще не мог.