Солнечная ртуть
Шрифт:
— Э, ну да, я тоже, — выдавила из себя Ада. Тридцать лет — какой срок! Она вот начала сходить с ума спустя неделю.
Девушка глухо покашляла и обняла свои колени, неподвижно глядя вперёд. Есть ли смысл надеяться вернуться? Или стоит ждать, что со временем их маленькая община призраков разрастётся до небольшого поселения?
Мальчик смотрел на неё, не понимая, почему Ада опять погрузились в раздумья и забыла про него. Но отвлекать не смел.
Когда она вернулась в реальность, Тоша рассказал, постоянно отвлекаясь на посторонние вещи и грызя ноготь, свою дальнейшую историю.
С братом и сестрой они частенько удирали из дома на пустырь. Там у местной молодёжи из нескольких дворов было что-то вроде лакшери клуба.
Тоша был младшим. Дети всех возрастов принимали его в компанию и никогда не обижали. За это он платил своей доброй душой: помирит драчунов, подарит кому-нибудь украденную из домашнего аквариума ракушку. Магнетизм этого ребёнка не знал границ. Социальный вундеркинд, ни дать, ни взять!
У него были старшие брат и сестра — Мелок и Уголёк — темноволосый мальчик с грязными ногтями и бледная девочка-блондинка, которая заплетала косы белыми лентами. Тоша называл их только так и никак иначе, и, если верить мальчишке, все, даже взрослые, делали то же самое. За ним самим кличка закрепиться не успела.
Старшие дети отличались от очаровательного заики. Они говорили нормально, были по-своему весёлыми, но не такими общительными. Уголёк, к тому же, оказался больно обидчивым. Стоило кому-то хоть что-нибудь не так сказать, как он сразу лез в драку. Дрался мальчуган из рук вон плохо, что заставляло обижаться ещё сильнее — теперь уже на себя. От природы сдержанный на язык, он никогда не жаловался, но даже по лицу всё было понятно. Так бы Уголёк и ходил день и ночь со скорбной миной, если бы не Тоша. Он как мог поддерживал и утешал брата, хотя Ада догадывалась, что тот ему завидовал.
— Нн-нничего он мне не з… завидовал! Я был его л-лучшим другом!
— Ну ладно. Если тебе нравится, то можешь думать так.
Девушка не сомневалась, что брата он любил. Но считал ли его лучшим другом сам Тоша, или просто жалел, как всех кошечек и собачек, которых видел на улицах? Идеальные в обществе люди часто открываются своим домашним не с лучшей стороны.
Она оставила при себе эти глубокомысленные замечания. Вряд ли шестилетка им поверит, и возможно, будет абсолютно прав.
— Так и что там дальше? Ты, кстати, можешь не жевать цветы?
— А т-ты можешь не быть такой серь-рьёзной?
За тридцать лет мальчишка здорово приноровился взаимодействовать с материальным миром. Он, как и Ада, не нуждался в пище и не мог стать видимым для чужих глаз, но мог умел брать в руки лёгкие предметы. Девушка и сама понемногу осваивалась: при помощи титанического умственного усилия, она могла, например, перевернуть лежащую на земле ветку. Причём для этого вовсе не обязательно было использовать руки, да и вообще совершать какие-либо привычные действия. Только энергия, направляемая мыслью — очень удобно, надо лишь приноровиться, что Аде пока удавалось с переменным успехом. Взаимодействовать с природными объектами проще. Это как раз и демонстрировал Тоша: одним взглядом он с лёгкостью выдёргивал из земли мелкий осенний цветок, перехватывал его руками и принимался жевать. Он признался: было дело, когда заскучавший несовершеннолетний призрак запугивал округу своими выходками. В основном безобидными. Больше всего ему нравилось переводить стрелки часов — там, где удавалось дотянуться, конечно. Не раз его принимали за домового и подносили блюдце молока, чтобы задобрить, но мальчик оставлял его котятам.
Народ здесь жил простой и суеверный, но довольно скоро его судьба повернулась под таким углом, что на призрака-хулигана в конце концов просто перестали обращать внимание: других дел было невпроворот. С тех пор много воды утекло.
«Тут ч-часто умирали люди, я в-видел. Иногда уходили и не во… не во… не возвращались. А иногда их уводили и не возвращали о… обратно». И Тоше, чуткому к страданиям других, стало совестно изводить живых. А ещё он не
хотел к ним привыкать, сделав разумный вывод, что не стоит ни к кому привязываться, раз судьба сделала тебя невидимкой. В остальном же мальчик был ребёнком не только внешне, но и умственно: Тоша остановился в развитии, и ему уже целую вечность шесть лет. Ада завидовала: вечный ребёнок, вечная юность в душе. Останется ли она такой, какой сюда попала, или со временем превратится в старуху, которая выглядит как молодая девушка, но с одряхлевшим сердцем? Люди на её глазах будут расти, дряхлеть и умирать, в то время как она продолжит маячить незримой тенью. Человек наполовину. Получеловек.Дети легче ко всему приспосабливаются. Вот и Тоша не унывал, хотя успел повидать всякое, как бы не прятался от этого в лесу, подальше от криков, выстрелов и страшных песен — тут любили такие песни и звук ружейных затворов. Но одно смущало девушку: судя по всему, никакая фотография не была замешена в том, что мальчик совершил скачок во времени. Это было удивительно: ведь Ада ни на секунду не оставляло чувство, что изображение, из-за которого она сюда попала, каким-то образом контролирует её. Словно кто-то запихнул её в матрицу. Некая высшая сила, которая может судить и обрекать, и это не живое существо. А всего лишь чёртов, помещённый на стену в баре, снимок.
Закономерность их появления здесь — в разное время и из разных времён — как будто существовала, но была выше человеческого понимания. Видимо, не дело простым смертным разбираться в таких вещах.
Глава 40
Девушка с готовностью рассказала Тоше свои приключения: как попала сюда, как узнала своих давно умерших предков. Мальчишка пришёл в восторг. Сообщил, что у них дома тоже были фотоальбомы, которые ему не позволяли рассматривать, боясь, что шестилетний ребёнок может их испортить. Старые снимки в его семье ценились наравне с документами. «Ада, как т-тебе везёт, что тебе всё ра-разрешают!» — заявил он. Ну да, с пелёнок все удивлялись отсутствию всякого родительского контроля в её жизни. Да, Аде разрешали всё! Это не сделало её счастливой, но объяснять это другим, особенно другим детям, попросту бесполезно.
Для Тоши люди, живущие в доме на холме, не были особенными. Это для Ады они стали воплощением всего, о чём она раньше мечтала — ожившей историей, сошедшей со страниц фотоальбома. Кровное родство добавляло масла в огонь: девушка в какой-то степени боготворила их, стала зависимой от тайного участия в чужой жизни. А маленький заика относился к ним как посторонним, коими они для него и являлись. Тоша не делал отличия между этой семьёй и соседями, и выделял только детей, в играх которых не мог участвовать, но очень бы хотел. Правда не во всех: когда их забавы начинали переходить в серьёзные драки до крови, мальчик пугался.
Зато, волей-неволей, Тоша проследил жизненный путь каждого обитателя этой улицы. Аду, разумеется, интересовали именно её родственники. С маниакальным упорством она заставляла мальчишку рассказывать каждую подробность, которую он запомнил. Так, она узнала, что и Надежда когда-то была первой красавицей, бойкой, да весёлой. Она, как и сейчас, не лезла за словом в карман и могла любого уболтать своими шутками и пословицами. Голос у неё был музыкальный, а спиртного Надежда не любила — горчит.
— Ты выдумываешь, ты не мог запомнить таких деталей, — качала Ада головой, глядя, как мальчишка грызёт ноготь.
— Но-но-но я помню! Она т-так и говорила — горчит! Мн-много раз, и я запомнил. А то з… здорово звучит, мне навица.
— Что-что?
— Н… нравится!
Иногда он не только заикался, но и плохо выговаривал букву «р». Этим Ада и сама грешила в дошкольном возрасте.
Тоша поднял свои всегда удивлённые брови и широко распахнул глаза. Ему было обидно, что собеседница не верит. Девушка подумала и махнула рукой. «Ну ладно, давай дальше».