Солнечная ртуть
Шрифт:
Закончив со всеми делами задолго до наступления вечера, старик возвращался к себе на лавку и больше с неё не вставал. Оставшееся до ночи время он проводил, погрузившись в сон, либо слушая как ругаются его дочери, и как тикают старинные часы.
Ада так и не узнала его имени. Женщины называли его не иначе как «старый хрыч», временами — отец, и совсем редко, когда ничто не омрачало их и без того плохое настроение — папочка. Последнее случалось не часто, лишь однажды Ада услышала такое обращение, да и то сначала решила, что ей показалось. Что до детей, то они именовали старика дедом и никак иначе.
У Надежды была младшая, года на три, сестра — Анфиса. Обе они работали и вставали на рассвете, когда на дворе ещё было сыро и морозно. Старшая сестра уходила куда-то за черту города,
Возвращаясь домой, обе сразу принимались за привычные дела: младшая штопала и слегка журила отца за подгоревшую картошку, старшая — пила и ругалась на всех, кого видела и кого могла припомнить.
А пила она самогон. Самодельное, крафтовое пойло, за которым исправно являлись постоянные покупатели. Надежда сама наладила производство, мастерски и с полной самоотдачей художника. Где она спрятала аппарат, когда в дом приходили с обыском, девушка не представляла. Ада не знала, было ли это хоть вполовину законно по тем временам, в которые она попала, но выручка давала хорошее подспорье для семейства. Половина от неё шла на уплату долгов и продукты, другую половину Надежда изымала и уносила в неизвестном направлении.
Она внушала Аде смешанные чувства. Такой характер переживёт любые катаклизмы, никто не мог совладать с Надеждой, и никто не смел ей перечить. Она была полноправной главой семьи и её бессменным тираном. Словарный запас этой женщины поражал своим размахом в плане ругательств и обидных эпитетов — из неё вышел бы прекрасный прораб. А вот за психическое состояние коров, с которыми она работала, Ада переживала. Обычно Надежда кричала во всю силу своих здоровенных лёгких, но даже когда говорила спокойно, гудело во всех углах дома. Крепкие связки, не то что у сестры — Анфиса вообще была забитой и кроткой. Только иногда нервы брали своё, и она тоже начинала кричать визгливым — от непривычки к такому напряжению — голосом. Болезненно ругалась на домашних за беспорядок, который они разводят, за пьяниц, которых принимают на виду у её детей, и вообще за всё «хорошее». Потом выдыхалась и шла заваривать на всех мутный чай в железных кружках.
Все дети были её. Кто их папаша и куда он делся, оставалось для Ады тайной — никто и никогда не упоминал его. У самой девушки были в наличии оба родителя, хотя они и жили по отдельности, но у многих её знакомых так или иначе отец отсутствовал вовсе. Даже спустя сто лет некоторые вещи остаются неизменными.
Да, Анфиса приходилась матерью всем этим детям, снующим по дому в своих рубищах. Большую часть времени они занимались играми, копаясь на пыльном дворе, но частенько их подзатыльником и крепким словцом — что было естественным средством воспитания в понимании их тёти — вынуждали подметать пол, выкапывать лук и картофель, и даже рубить дрова. Аду поразило это до глубины души: её собственные родители не обращали внимания на то, чем занимается малолетняя дочь, и ничего не заставляли её делать. А большинство людей, которых она знала, оторвали бы своим отпрыскам руки, если б они вздумали хватать такую вещь, как топор.
С дровами и огородом дети справлялись вполне достойно, а вот домашнюю работу они вместе со своим дедом превращали в странный перфоманс. Веник гонял сор по всем комнатам, тряпьё бесформенной горой кочевало из угла в угол, а картошка продолжала подгорать. Надежда и Анфиса орали на них, а подозрительного вида люди, приходившие за порцией свежего самогона, чувствовали себя в своей тарелке. В самом деле: тишь да гладь и образцовый порядок — разве это естественная атмосфера для такого бизнеса? А тут вон какая клиентоориентированность.
Когда девушке надоедало быть домашним призраком, она уходила гулять. Только одна вещь, по-настоящему держала её в доме. Под мерное тиканье настенных часов дети собирались, будто невзначай, в столовой, в которой безвылазно торчал их дед, и делали вид, что у них здесь важные дела. Но самом деле они приходили слушать сказки. Старик, видя, что вся молодёжь в сборе, и не обижаясь на то, что его как будто и не замечают, начинал говорить.
В своём детстве Ада слушала совсем другие сказки — либо самые, что ни есть, традиционные, либо ни на что не похожие истории от матери. В её рассказах волшебные и страшные звери населяли далёкие страны, маленькие девочки терялись в золотых лабиринтах и искали живые картины, чтобы вырваться на свободу. Ада была в полном восторге, и не могла представить, где только её мама всё это взяла. Но потом дочь подросла. Она ещё не успела пойти в школу, когда эти истории внезапно прекратились. Снова ворвались в жизнь Ады они через много лет, когда мать вручила книгу с золотым тиснением на корешке и сказаниями о драконах на дорогой, плотной бумаге.Сказки старика были другими. Более фольклорными — про богатырей и волков. Ничего необычного, за исключением того, что старый человек оказался удивительным рассказчиком. В повседневной жизни достаточно неуклюжий, он даже не мог связно построить длинное предложение, но когда дело доходило до преданий и былин, преображался. Наверное, только это казалось ему светлым пятнышком в серой жизни. Не бог весть с каким выражением он говорил, но так увлечённо, что даже Ада, которой потихоньку шёл третий десяток, слушала с замиранием сердца. Потому что слова этих простеньких, совсем детских сказок, произносились с душой и от чистого сердца. Рассказ вёл хрупкий старик, который не далее, как три часа назад кряхтел, ругался и мыл пол грязной тряпкой. Слушали его маленькие оборванцы с пустыми глазами. Только в час вечерних историй все они оживали, и глаза начинали блестеть. Потому что в остальное время старик давно был мёртв, и дети эти мертвы. Ада была призраком и видела таких же привидений — просто у них ещё оставались тела. И ничего не изменить, остаётся только ловить момент, подслушивать чужие сказки, и проживать чьё-то детство. Это вызывало щемящую тоску на сердце.
С приходом сестёр домой, их отец замолкал. Они недовольно смотрели на него и разгоняли детей по углам или пустым комнатам, чтобы те не мешали. Анфиса отправлялась заваривать чай, Надежда шла к самогонному аппарату. Ада смотрела, как старик пьёт из большой, дымящейся кружки и отказывается от хлеба. Посидев немного и понаблюдав за часами, он отворачивался к стене и засыпал на своей лавке, игнорируя включенный свет и громкий разговор сестёр.
После этого девушка отправлялась гулять.
***
Её мечты никогда не должны были воплотиться в реальность — это как бы невозможно чисто физически. И тем не менее, отчасти это произошло. Ада множество раз пересматривала семейный фотоальбом и задерживалась взглядом на снимках тех, кого застала живым. Она не понимала, как так случилось, что эти старики и старухи — нередко брюзжащие, грузные и замкнутые в себе, — стали такими, какие они есть. Ведь вот они на фотографиях, такие молодые, красивые и с неизменно грустными глазами. Ну а тех, кого Ада встретила здесь, в прошлом, она на снимках никогда не видала. Никого, кроме старика: сохранилась одно-единственное фото прапрапрадеда. На нём он выглядел моложе, чем сейчас, и улыбался. Потемневшую фотокарточку девушка найдёт спустя сто лет в чулане. К тому моменту, как она попадёт в прошлое, радостное выражение уже навсегда покинуло морщинистое лицо. На смену ему пришли ехидные усмешки и болезненные гримасы.
Была ли она довольна, что переместилась именно в этот отрезок истории? Разумеется, ведь это лучше, чем ничего. Лучше, чем и дальше жить по инерции — думать о родителях, ходить в институт, гулять с друзьями-однодневками, и всё это безо всякого интереса, без воли к жизни. Если бы Ада могла выбирать, то предпочла бы узнать, каким был в детстве её отец — до того, как пропал его брат, и что в тот день произошло на самом деле. Она бы выбрала то время, но дарёному коню, как говорится…
Это было интересно, однообразно и грустно. Временами девушку переполняло чувство безысходности: всё, что окружает её, на самом деле уже исчезло. Ни помочь, ни подсказать этим людям она ничего не могла. Бессилие наблюдателя, беспомощность. Она ждала, надеялась и боялась, что однажды закроет глаза, а когда откроет — окажется в своём привычном мире. Рано или поздно это должно было случиться, Ада ни секунды в этом не сомневалась.