Солнечная ртуть
Шрифт:
Потом и это надоело ей. Хотелось как можно скорее прийти в себя, проснуться. Раз один способ не сработал, она принялась за другой.
Ада резала вены, с трудом удерживая материальный нож инфернальными пальцами. Взять его получилось только с пятой попытки. Она по-прежнему убеждала себя, что её настоящее тело находится в коме, под наблюдением медперсонала, в обшарпанной государственной больнице. Или даже в дорогой клинике, если мама — состоятельная женщина — подключилась к делу. Тем временем душа Ады скитается в облике призрака, в ожидании выздоровления.
Привидение из неё получилось паршивым. Духи не должны чувствовать физическую боль, а она, не смотря на то, что благополучно пережила серию полётов с крыши, закричала благим матом,
И всё-таки она оставалась спокойной. Ада всегда воспринимала себя как амёбу, как человека с атрофированными эмоциями. Она не умела паниковать и устраивать истерики. Она всегда была близка к такому состоянию призрака. Неужели теперь она стала тем, чем должна быть?
Отсутствие общения мало волновало её. Лишь иногда девушка принималась петь. Как прекрасно, ни одна живая душа не слышала этих звуков! За всю жизнь Ада так и не смогла понять, есть ли у неё голос, который не стыдно раскрыть во всех красках перед другими. Она просто никогда не пела прилюдно и в полную силу — только тихо, почти шёпотом, сипло мурлыча себе под нос. Здесь же её связки ничто не сковывало даже ночью — пока живые, настоящие люди спали.
Обосноваться где-нибудь в другом месте даже не приходило ей в голову. В бревенчатом доме были пустующие во всех смыслах комнаты: ни мебели, ни людей. Ада часто забредала туда, но в основном предпочитала находиться поближе к жильцам, если не была занята тем, что бродила по холодной осенней земле. В обычной жизни она любила одиночество, но став невидимкой, перестала тяготиться обществом людей. Теперь не надо делать вид, что ей интересны их разговоры, никого не злило и не огорчало её выражение лица — мрачное, как в былые времена все утверждали. Благодать в серых тонах! Когда Ада пыталась, любопытства ради, проникнуть в другие жилища, на неё наваливалось неприятное чувство, будто она вор или просто человек, совершивший незаконное проникновение. И хотя последнее было более чем справедливо, возвращаясь в свой изначальный приют, она вздыхала спокойно, словно приходила к себе домой. Почему-то Аде казалось, что она обладает всеми правами, чтобы находиться здесь.
Одна вещица не давала ей покоя: настенные часы-ходики. «Тук-так» — глухо отбивали они время. Так уютно и мягко, этот звук был таким же приятным, как мурлыканье кошки. Единственное украшение дома, единственная гордость старика — они принадлежали ещё его матери. Никто их не отобрал во время обыска, потому что дерево покрывали копоть и царапины. При беглом взгляде сложно было различить тонкую резьбу: витые колонны, херувимы и звери. За старостью и плохим уходом часы умудрились скрыть свою подлинную ценность. Даже Надежда не смогла бы ничего с ними сделать: её отец, этот немощный старичок, готов был уничтожить любого, кто покусится на его наследство. Каждый день он корректировал время и тепло улыбался циферблату.
Ада часто останавливалась перед ходиками и слушала ритмичное «тук-так», параллельно рассматривая резной декор. Она чувствовала себя коллекционером редкостей и ценителем прекрасного. Только когда взгляд останавливался на ажурных стрелках и чернильных цифрах, девушке становилось не по себе. Самое подходящее тут слово — это, пожалуй, дежавю. Часы притягивали Аду как магнит. Раньше она не испытывала особой тяги к таким вещам, но тут её накрывали чувства, схожие с теми, которые пробуждались дома, при просмотре старого фотоальбома. Будто бы она смотрит сквозь время и видит чужие воспоминания. Только чьим?
К обитающим тут людям она привыкла быстро и почти сразу узнала их: это были её предки по отцовской линии.
Умершие полвека назад, да. У каждого свои недостатки.
Она опознавала их по мелочам: разрозненные предания семьи
явно брали начало отсюда. Какие-то ненароком брошенные слова, случайные предметы или места — сомнениям просто не осталось ни малейшего шанса.Ада помнила, как родственники папы рассказывали про женщину, которая пропила всё своё немаленькое богатство. То ли ей так сильно не хотелось передавать его в чужие руки, то ли загул удачно совпал с тяжёлыми временами, когда богачам приходилось не сладко. Теперь это перестало быть забавной былью. Персонаж легенды обрёл плоть, кровь и скверный характер.
Но первым, кого Ада сумела опознать, оказался дом — точнее, место, на котором он стоял. В незапамятные времена, когда городок смахивал на большую деревню, а по улицам ходили люди — кто в корсетах, а кто в зипунах — именно тут жили её предки. В деревянном особняке, на этом холме, и это доподлинно известно. Долгое время семья отца скорбела по утраченному шедевру зодчества и берегла все документальные свидетельства о прежнем добре.
А в ту эпоху, из которой прибыла сюда неясным способом Ада, на месте дома располагалась заброшенная стройка.
Сколько времени прошло того с момента, как девушка очутилась здесь? Вроде, около недели. Она сбилась с точного счёта на пятый день, отсутствие сна отчасти было этому причиной. Солнце монотонно сменялось луной, а студентка всё наблюдала за прошлым, бесплотной тенью скрючившись на скамье.
После массового стояния у выжженного пятна в огороде, люди в фуражках больше не приходили. Да было бы и зачем — тут ни денег, ни бархата, ни бронзы. Этот эпизод просто стёрся, никто о нём не говорил, да и сама Ада почти забыла о цели визита тех незнакомцев. Что ей хорошо запомнилось, так это ткань чужого рукава, которая не сминалась под её пальцами.
***
Женщина бросила огрызок на землю, последняя выжившая курица подбежала и схватила его. Смешно перебирая лапами, она так улепётывала со своим трофеем, будто боялась, что кто-то позарится на эдакое сокровище.
Женщину звали Надежда. Это имя к лицу всем представительницам прекрасного пола — от юных и робких девочек до матёрых баб, но вот ей оно не шло. Может потому, что в этом человеке надежды не было ни на грамм, как и хоть какой-нибудь завалящей любви. А вот вера как-то затесалась — обречённая и такая унылая, что впору вспомнить древний Вавилон: его жители верили, что души после смерти питаются тиной и пылью.
Ада потащилась за сарай и там, вынырнув из-за угла, напугала курицу. Птица её, может, и не видела, но чувствовала присутствие постороннего на захламлённом дворе. Поначалу Аде просто нравилась шутка, это скрашивало скуку, которая нет-нет, да заявляла о себе. Но со временем пернатая мумия стала единственным напоминанием о том, что когда-то девушка была чем-то большим, чем призраком.
Жизнь людей, населявших этот дом, оказалась простой и серой. Каждый день они работали и скандалили, по выходным — гнали самогон.
Старик не часто слезал со своей лавки, питался редко. Он был худым, плохо, как и все здесь, одетым, но зато чисто выбритым. Ада никогда не разбиралась в медицине, но больным он совсем не казался, лишь старым и измождённым. Скорее всего, он просто не видел особой нужды в каких-то действиях и терпеливо доживал свой век, время от времени принимаясь за домашнюю работу. Каждый день по нескольку часов честно колол дрова, грязной тряпкой протирал пол, готовил жидкий картофельный суп и подгоревшие, но вкусно пахнущие пирожки с трёхлетним повидлом — когда-то здесь был обильный урожай яблок. Кряхтя и неразборчиво матерясь, он делал то, что считал правильным, хоть и не видел в этом ни малейшего смысла. И никогда не жаловался, в отличии от дочерей. В середине дня мужчина выходил на поросший сорняками огород, занимающий маленький участок на холме, и чего-то там копал. Земля — твёрдая и обветренная. Одна треть урожая на ней погибала, не успев вырасти, на вторую без смеха и смотреть было нельзя. И только малая часть шла в пищу.