Чтение онлайн

Лошади стали у въезда в Мисганст, и Том повернул их на проселок в кустарнике, ведущий в потемневшую долину. Возле ущелья он остановился и был поражен силой и быстротой несущихся вод. Вместо маленького журчащего ручейка путь ему преграждала широкая река. Блеск далекой молнии отражался на поверхности черного волнующегося потока. С вершины холма он еще видел слабое мерцание света на ферме, но потом потерял его за кустарником.

Ниже в долине потоки сливались в одну стремнину, которая с грохотом перекатывалась через гранитные пороги и ревела, как огромный водопад. Дождь не прекращался. Том еще раз окинул взглядом поток и решился. У него не было никакой надежды переправить коляску, однако он не собирался сидеть здесь всю ночь, ожидая, пока спадет вода. Он распряг лошадей и отпустил их; потом проверил глубину и скорость течения. Он рассчитал, что сможет переплыть поток; изгиб в

ущелье замедлял течение, и нужно было проплыть всего каких-нибудь десять-пятнадцать ярдов, чтобы уцепиться за кустарник на противоположном берегу реки. Правда, там берег спускается более отлого, и ему придется преодолеть вброд ярдов двадцать, а то и больше. Он привязал пиджак, ботинки и рубашку тугим узлом к спине и осторожно вошел в воду немного выше по течению. Камни кололи его ноги, но он упорно шел вперед, следя за течением, чтобы его не ударило плывущим бревном или тушей погибшего животного. Новая вспышка молнии осветила воду, и он тотчас же оттолкнулся и с силой поплыл вперед.

Скоро он обнаружил, что по всем расчетам он уже дважды проплыл нужное расстояние. Внезапно его охватил страх, и он повернулся боком против течения, напрягая все силы, чтобы удержаться в таком положении, и пытаясь в то же время двигаться дальше. Сотни острых иголок неожиданно впились ему в грудь. Его пронесло над верхушкой уаг-н-биетьи — акации с колючками вместо листьев. Он отчаянно рванулся вперед и ухватился за ветки — куст выдержал.

Теперь, как только он сумел встать на ноги, ему стало легче, он почувствовал себя увереннее. Вода доходила ему до плеч, но под ногами у него была дорога, и он начал ощупью пробираться вперед, цепляясь за кусты до тех пор, пока не выбрался из стремнины. На свежем воздухе царапины на теле причиняли острую боль, и он подумал, что вид у него, должно быть, совершенно нелепый; весь израненный, полуголый, он тащился наверх, как выброшенный на берег Гулливер, навстречу новым приключениям. Мысль перебраться вброд в конце концов оказалась не такой уж удачной. Но отступать было поздно, даже если Линда, Оума и Стоффель теперь уже в постели. Он надел ботинки и выжимал мокрую рубашку, когда услышал чьи-то стремительные шаги, А в следующее мгновение он уже держал Линду в своих объятиях. Она плакала, и он чувствовал на своей груди ее теплые слезы.

— Я знала, что ты приедешь. Я знала, что ты здесь, слава всевышнему, — сказала она на африкаанс. — О, слава всевышнему.

Она шептала бессвязную молитву радости и благодарности, а он обнимал ее, всем существом впитывая ее теплоту и свежесть.

— Не плачь, любимая, — сказал он.

— Том, я просила господа бога простить меня, я просила Иисуса. Зачем я мучаю себя и зачем приношу тебе горе? Том, зачем я это делаю?

— Ты доставляешь мне только счастье, Линда.

Она провела руками по его телу и ахнула:

— Том, ты весь в шишках и ссадинах, а это… это кровь!

— Царапины, — сказал он, смеясь. — Меня поймала уаг-н-биетья.

Она наклонила к себе его голову и поцеловала его.

— Бедный мальчик, если бы я поймала тебя в свои руки, я была бы гораздо добрее. Но что сталось с твоей лошадью?

— Я ехал не верхом. Коляска стоит на том берегу. Я приехал в ней, чтобы увезти тебя, Линда.

— Я счастлива. Я никогда еще не была так счастлива. Никогда, никогда. И полчаса назад… Не давай мне вспоминать об этом! Знаешь, я заставила Оуму рассказать мне все и знала, что ты здесь мокнешь под ливнем. Я так боялась, что ты погиб. Ты не можешь себе представить. Если бы тебе суждено было умереть, Том, то и я не стала бы жить.

Он надел мокрую рубашку, накинул на одно плечо пиджак, и они стали медленно подниматься по каменистой тропинке к ферме. Дождь почти перестал. Когда они умолкали, она пела про себя благодарственный псалом или «Песнь песней» — она сама не знала, что именно.

По тропинке с фонарем в руках спускался Стоффель. Мгновение он как-то странно смотрел на Тома, а потом протянул ему руку.

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, оом.

— Плохая погода для поездки.

— Да, оом, очень неприятная.

Линда сжала его руку и рассмеялась.

На следующее утро они отправились за коляской. Вода сп'aла, и они легко перешли поток, который был теперь заключен в прочные песчаные берега. Том искоса взглянул на разрушения, учиненные водой: на деревья, вырванные с корнем, на сдвинутые с места валуны, — и ничего не сказал. Но он увидел, что накануне в темноте неверно рассчитал расстояние. Линда угадала его мысли.

— Здесь ты переплывал? — спросила она.

Он утвердительно кивнул головой. Как она ошибалась в нем,

подумала она. Когда он вот так, молча, смотрел на нее, она чувствовала себя в тепле и безопасности, и сердце ее радостно билось в груди; такие же чувства испытывала она, когда он говорил своим низким ровным голосом, многое скрывая от нее, ибо такова уж его натура — он всегда застенчив и сдержан. Возможно, он будет всегда скрывать от нее что-нибудь, и ей придется примириться с этим, ибо у настоящего мужчины постоянно должна быть своя таинственная жизнь, как у леопарда, и опасно следовать за ним в его тайны. Том был настоящим мужчиной, и когда она обняла его ночью и ощутила мокрую кожу и тугие округлые мускулы его рук, груди и спины, это ощущение опьянило ее, как вино.

В тени возле коляски сидел мальчик-зулус, наблюдая за лошадьми, которые звучно щипали сладкую красную траву. Упряжь уже сушилась на солнце, и он помог Тому запрячь лошадей, прежде чем перекинуть кнут через плечо и отправиться пасти своих коз. Тому понравилось его красивое удлиненное лицо. Он узнал мальчика — это был сын Мгомбаны; его отец, помощник вождя Бамбаты, слыл забиякой.

— Прощай, инкосана, — сказал мальчик.

— Прощай, да будет большой приплод у твоих коз.

Мальчик ответил быстрой благодарной улыбкой, опустив свои пушистые ресницы.

— Мальчик очень вежливый, но в его отце сидит сам дьявол, — заметила Линда.

— Да, я знаю. С ним трудно иметь дело.

Они медленно поехали назад, и Том заметил, что с Линдой происходит что-то необыкновенное. Сидя рядом с ним, она, казалось, распускалась, как цветок, у которого сама жизнь раскрыла чашечку и который может расправлять свои смятые лепестки до тех пор, пока они не станут удивительно большими и совершенными, чтобы, переливаясь всеми цветами радуги, источать благоухание и свежесть каждой своей частицей. Глаза ее потемнели; вся степь, воздавая хвалу омытому дождем утру, приобрела более пышные и более сочные краски, а воздух еще полнее насытился ароматом камедных деревьев и диких трав.

— Мы поженимся, Линда?

Она ответила не словами, а легким наклоном головы. Ее глаза наполнились слезами, а рот был похож на рот ребенка, который только что перестал смеяться, но ждет новых радостей.

На Конистонской дороге они встретили больше народу, чем обычно. Люди шли молча, не останавливаясь, в одиночку или группами. Оума сидела сзади, окруженная ящиками, узлами и свертками. Верх коляски был поднят и давал широкую полосу тени, поэтому она откинула назад огромный чепец, защищавший ее от солнца, и наслаждалась свежим утренним ветерком. Линда сидела рядом с Томом. Она о чем-то мечтала, дыхание ее было еле слышно. Том часто поглядывал на нее, и ее темные глаза улыбались ему, а временами отвечали тревожным, томительным взглядом.

Он начал считать встречных, которые проходили, не здороваясь с ними. В большинстве это были молодые люди; они шагали по дороге, поддерживая руками палку, переброшенную через плечо. Некоторые сторонились, чтобы дать коляске проехать, но большинство продолжало свой путь, не останавливаясь. Более пожилые люди ехали верхом на лошадях или волах. Почти все они были вежливы, здоровались, но Том, отвечая на их приветствия, чувствовал за этой вежливостью холодок. Проходил сбор первого подушного налога, вновь начавшийся после двух неудачных попыток. Стоффель понимал всю напряженность положения, и Том чувствовал, что он рад отъезду Оумы и Линды из Края Колючих Акаций. Он согласился со всеми их планами, одобрив их коротким кивком головы. Он поцеловал Линду в лоб и пожал руку Тому, сказав: «Да благословит вас бог». Несколько долгих секунд он смотрел молодому англичанину прямо в глаза, и Том увидел в его решительном взгляде не искру привязанности, а как бы признание того, что Стоффель считает его мужчиной и ровней себе. А это кое-что значило. Стоффель остался в Мисгансте и, стоя на веранде, провожал их глазами. Позади него, горько плача и уткнувшись лицом в передник, стояла Тосси, дочь цветной рабыни.

— Только на неделю, — сказала Оума. — Только на неделю.

Но Тосси продолжала плакать.

Навстречу двигался небольшой отряд конной полиции. Солдаты лишь утром освободились от учений и поэтому были усталые и небритые. У них были бескозырки цвета хаки, патронташи с ремнями крест-накрест, кобуры с револьверами и притороченные к седлу карабины с короткими, перекинутыми через локоть лямками. Том знал этот тип людей: молодые англичане или ирландцы, жители городов, готовые когда угодно спустить курок, но еще не превратившиеся в настоящих колонистов. Старший спросил, далеко ли до Ренсбергс Дрифта. Том объяснил ему.