Чтение онлайн

«На письмах я проставил номера, так что, читая их по порядку, ты будешь следовать за мной в моем путешествии. Если оно приведет тебя в отчаяние, то это потому, что оно и впрямь было адским кошмаром, скверным и бесполезным занятием. Скоро я буду дома. Да, я часто говорил себе это, как ты увидишь. Мысль о возвращении к тебе — единственная моя отрада. Линда, сейчас злые времена. Борись с ними, любовь моя. Я был бы несправедлив к себе самому и к тебе, если бы не сказал, что всем сердцем ненавижу эту демонстрацию знамен. В ней нет никакой нужды, и просто стыдно делать то, что мы делаем. Никакого мятежа нет, а что из всего этого получится, я не знаю. Сегодня я узнал, да и ты, должно быть, уже слышала, что Лючарс обстрелял и поджег крааль Ндабулы в бассейне Тугела. Значит, события приближаются к нашему дому, и я все больше и больше стремлюсь вырваться отсюда. Нам не говорят, в чем тут дело и почему Ндабула заслужил подобное наказание. Наша часть тоже обстреливала краали и угоняла скот только по одному слову какого-нибудь напуганного фермера, которому не поверили бы ни в одном суде, скажи он это там.

Я посылал тебе телеграммы, чтобы ты знала, что

я жив и здоров. Опасности нет никакой, и, оказать по правде, нет и никаких причин держать нас здесь. В воскресенье будет последнее оглашение в церкви. Линда, давай повенчаемся без всякой шумихи и уедем в горы на неделю-другую. У одного моего приятеля есть чудесный домик у вершины Замка Великана, куда он ездит на рыбную ловлю. Там в апреле иногда идет снег. После этого мы сможем подумать о поездке за границу на несколько месяцев, а потом — работать. Мне уже надоело по существу быть управляющим имением отца, я сам хочу купить ферму и работать на ней. Мне хотелось бы владеть фермой на отцовской земле, но если отец не захочет продать ее мне, то в любом другом месте есть миллионы акров земли. Я не хочу быть бизнесменом, или надутым от важности помещиком, или рантье. Вот какие мысли, может быть несколько горькие, занимают меня последнее время, и мне необходимо поговорить обо всем с тобой. Тебя я представляю себе такой, какой ты была в Раштон Грейндже, а не в укреплениях майора Гаспара. Я уверен, что майору очень хотелось бы закончить свою военную карьеру в блеске славы, отражая воюющие орды варваров. Да благословит его бог, но боюсь, что его постигнет разочарование. Будь приветлива с Тимми, он славный и честный парень, а его глубокая преданность значительно облегчает мне жизнь. Я заездил одну из своих лошадей, но старый Ураган, должно быть, сделан из стали. Никогда ни за что не расстанусь с ним. У меня в голове уйма вопросов, но лучше отложить их до нашей встречи. Я люблю тебя. Это будет моим вечным ответом тебе, Линда. Люби меня всегда, всегда, дорогая. Том».

После отъезда Тимми осенние прибрежные дожди сделали походную жизнь совсем невыносимой. Весь день солдаты не снимали плащей, но дождь проникал и сквозь них, а мокрые седла натирали спины лошадей. Конники остановились на отдых в низине, поросшей редким лесом, откуда, если глядеть в сторону побережья, были видны низкие холмы с плантациями сахарного тростника. В следующую ночь тучи рассеялись, и Том увидел, как луна, в ореоле света, выплыла в разрыв облаков. В лагере было тихо. Вдруг заржала лошадь и раздался окрик часового. Затем послышался шум, а лошади в загонах начали так испуганно ржать и храпеть, словно почуяли запах льва или какого-нибудь другого своего заклятого врага. Том направился было к загонам, но услышал стук копыт по мягкой земле. Лошади вырвались на свободу и обратились в паническое бегство. Среди нарастающей дроби копыт слышались вопли часовых и щелканье кнутов. Когда лошади вырвались на поляну, где рядами стояли палатки солдат, земля дрожала, как при землетрясении. Люди с руганью выскакивали из палаток, но сразу же теряли дар речи при виде огромной черной массы, с грохотом несущейся куда-то. Гривы лошадей развевались по ветру, а их оскаленные зубы и белки обезумевших глаз сверкали в свете луны. Том собрал свой взвод и отдал приказ «к оружию». Они оказались у загонов одними из первых. Убежали все лошади до единой, и стук их копыт становился все слабее и слабее по мере того, как они удалялись 6 степь. Нигде не было и признака врага, и солдаты, чертыхаясь, ругая и проклиная часовых, не допускали и мысли о возможности нападения. Кто мог напасть на них? Отдельные группы солдат бросились бежать вслед за лошадьми, но потом они услышали, как охваченные паникой животные, сделав большой круг, повернули обратно к лагерю. Стук копыт становился все громче и громче. И вдруг люди поняли, что вся эта дикая кавалькада, состоящая из более чем тысячи обезумевших лошадей, несется прямо на лагерь. Луна снова спряталась, оставались лишь тьма, крики и проклятья бегущих и спотыкающихся людей и все усиливающийся грохот копыт. Том стоял спокойно; ему казалось, что лошади делают поворот, который уведет их от палаток. Где-то среди них мчались и его Ураган и славный боевой гнедой. Люди, которые вызвались отогнать лошадей от лагеря, прибежали как раз вовремя, чтобы направить этот дикий табун подальше от линий пикетов. Через минуту мимо промчалась еще одна, несколько меньшая группа животных. Это были мулы для перевозки поклажи, и Том видел, как они, обезумев, гнались друг за другом. Снова пошел холодный дождь, и люда вернулись в палатки. Табун описывал все новые и новые круги вокруг лагеря — это походило на какие-то безумные дьявольские скачки гонимых ужасом животных. Никто не спал, никто не мог их остановить. Единственной заботой солдат было не попасть под ноги лошадей, чтобы не быть растоптанными. Лошади и мулы, казалось, смешались в одну кучу и продолжали свой бег, то вытягиваясь полукругом на целую милю и больше, то сбиваясь в кучу и тесня друг друга. Если какая-нибудь лошадь падала, другие перепрыгивали через нее или топтали ее труп подкованными железом копытами. Один раз, растянувшись слишком широко, они промчались прямо через пикеты, обратив часовых в паническое бегство. Крайние палатки упали: веревки, укреплявшие их, были сорваны. Том сидел на своем вещевом мешке; время от времени он выходил из палатки с фонарем. Безумие, овладевшее животными, повергло весь лагерь в отчаяние. Том пытался заговорить то с одним, то с другим солдатом, но никто ему не отвечал. О чем они думали? Быть может, они, как и он, видели всю бесполезность этого похода, где люди ведут себя, как неразумные животные, а животные — как люди. Они ждали рассвета; на рассвете можно будет что-нибудь предпринять. Когда стало светать, гонимые паникой лошади представляли собой страшное зрелище — покрытые грязью, пеной и кровью, они то возникали из мрака, то снова скрывались в утреннем тумане. Их бока тяжело вздымались,

но они все скакали, храпя и задыхаясь.

Наконец они остановились. Том вместе с сотнями усталых людей направился по растоптанной дороге на поиски своих лошадей. Гнедого держал какой-то солдат. Бока лошади были расцарапаны колючей проволокой, а одна рана была величиной с кулак. Ведя гнедого на поводу, Том пошел разыскивать Урагана. Раздалось несколько выстрелов. Они могли означать только одно: прикончили лошадей, которые были слишком изувечены. Том прошел мимо вестового, который вел на поводу белую арабскую лошадь полковника Эльтона и еще двух лошадей. Солдат был так удручен, что казалось, будто он идет на казнь, хотя лошадь полковника была, по-видимому, цела и невредима.

Ураган стоял в кустах мимозы. При виде Тома он заржал.

— Здорово, старина! — крикнул Том и свистнул.

Но конь лишь опустил голову, и стон, совсем человеческий, вырвался у него из груди. И тут Том увидел, что его правая нога выше щетки совсем оторвана и держится лишь на куске окровавленной кожи. Поглаживая морду коня и прижимая руку к вздрагивающим мускулам его шеи, Том почувствовал, что у него в горле стоит комок.

— Прощай, Ураган, — сказал он.

Он подождал, чтобы животное успокоилось, приставил дуло пистолета к белой звезде у него на лбу и выстрелил.

Через несколько дней правительство объявило демобилизацию. Ставка полковника Эльтона перебралась на побережье, и он тотчас же выехал в столицу. Вместе с ним отправился его штаб и старшие офицеры. Тома же, как и других строевых офицеров и солдат, посадили в лязгающие товарные вагоны из-под сахарного тростника, и состав, медленно продвигаясь через забитые железнодорожные узлы, двинулся к месту расформирования.

Линда быстро убрала письма Тома в ящик и заперла его. Услышав стук в дверь, она сразу поняла, что это Эмма Мимприсс, и теперь стояла, глядя на дверь, но не отвечая. Она не хотела, чтобы Эмма угадала ее мысли. Письма Тома смутили ее — ей казалось, будто почва уходит у нее из-под ног. Она почувствовала себя отрезанной от всего мира и одинокой, когда поняла: то, что заставляет его волноваться и страдать, ее совсем не трогает. Некоторые письма она перечитывала по пять-шесть раз, иные же так и не взяла больше в руки. Все дни после приезда Тимми ее мучило сомнение — нет ли за ней самой какой-то ужасной вины. Когда Том приедет домой, он будет ей совсем чужим, как будто война швырнула их в разные стороны. Каждое написанное им слово было искренне и соответствовало его нраву. Но когда он говорил: «Сейчас злые времена», он имел в виду что-то далекое от ее понимания зла, того зла, что преследовало ее народ из поколения в поколение. Главное зло, против которого следовало бороться, — это опасность внезапного зверского уничтожения. Главное право — это право на жизнь. Она даже начала надеяться, что какой-нибудь мятежник ранит Тома, разумеется, не опасно, так что она сумеет вновь завоевать его своей преданностью.

В дверь снова постучали, и в комнату вошла хозяйка дома.

— Когда будете готовы, дорогая, спуститесь вниз. У нас интересные гости, — сказала она.

— Я приду через несколько минут.

Эмма улыбнулась странной улыбкой.

— Вас ждет успех. Сегодня вы само совершенство.

Шелестя и шурша своими дорогими шелками, она вышла. Ее отношение к Линде было поистине удивительным. Том презирал ее не меньше, чем ненавидел своего отца. И все же она никогда не показывала ни малейшего нерасположения к нему. Она всегда была любящей и чуткой родственницей, какой только может быть женщина, преданная своей семье. Однажды, правда, она сказала с чуть слышной ноткой сожаления: «Как жаль, что мой сын Ян не встретил вас раньше. Он и сам пожалел бы об этом». Линда знала, что это был искренний комплимент.

Линда вошла в большую гостиную. Сердце ее стучало, а глаза быстро перебегали с одного лица на другое. Комната была полна людей в военной форме, но Тома там не было. Полковник Эльтон разговаривал с незнакомым ей штабным майором. Оба поклонились, и полковник упомянул имя Тома. Кажется, он сказал о Томе что-то лестное, но она не была в этом уверена. Она хотела спросить, где он? Почему вы все здесь, а его нет?

Седой военный врач стоял возле отца Тома. Клайв Эльтон разговаривал с каким-то молодым капитаном и Атером Хемпом. Ей было больно видеть Атера, скалившего в ухмылке острые белые зубы и озорно щурившего глаза. Она чувствовала себя оскорбленной.

Они обменивались короткими, точно сформулированными фразами занятых важными делами людей. Долгие недели боевых операций изменили их: лица их загорели и осунулись, но главное, у них появилось что-то общее — манера говорить и оценивать события, уверенность, которая, даже не будучи убедительной, не располагала к расспросам. Она чувствовала, что за их вежливостью и внимательностью к ней кроется какая-то объединяющая их черствость. Атер тоже изменился, но по-другому. Он побледнел, а щеки его ввалились, как у человека, перенесшего болезнь. На нем был новый мундир со знаками различия майора, и она узнала, что ему было поручено сформировать новый полк из добровольцев запаса, так называемый Ройстонский кавалерийский. Берейторам, снайперам, безрассудным авантюристам предоставляли полную свободу действий для создания собственных боевых единиц. Атер, сожалевший о том, что ему пришлось пропустить мобилизацию, убедился, что командование ценит его таланты.

За креслом мистера Эрскина у открытого окна, сквозь которое виднелось темнеющее небо, неподвижно стоял зулус Умтакати. Присутствующие не замечали его. Интересно, подумала Линда, хорошо ли он понимает по-английски и что он сейчас думает. Полковник Эльтон подошел к мистеру Эрскину и шепнул что-то ему на ухо; тот, неловко повернув голову, крикнул слуге по-зулусски:

— Убирайся!

Умтакати, не поднимая глаз, молча прошел через террасу.

— Мне сразу стало легче, — заметила миссис Мимприсс Клайву. — При виде этого человека я вздрагиваю. Вы знаете, как его зовут? Умтакати. Это, кажется, означает «колдун».