Чтение онлайн

— Африка? — удивленно спросил Том.

Мысль эта, впервые услышанная из уст человека с черной кожей, казалась нелепой. Люди, для которых предел расстояния — однодневный переход, которые знали в своей округе имя каждого человека, каждого ребенка и кличку каждого вола и каждой коровы, начинали мечтать о возрождении могучего черного континента. В этой мечте жило мужество и глубокое сострадание к людям.

— Я ухожу, — сказал Коломб.

— Иди.

Они медлили, но других слов у них не нашлось. Коломб неторопливо поднял свои башмаки и кепку и вышел. Рыжий сеттер встретил его у двери и обнюхал, когда он проходил. Посредине комнаты все еще лежали четыре винтовки. Том смотрел мимо них в окно. Он видел как Коломб быстро пошел, почти побежал по направлению к воротам, скрытым среди камедных деревьев, и ни разу не оглянулся.

Из дома с хриплым лаем выбежала

собака. Том чистил свой дробовик и увидел в окно, что они подъезжают. Он медленно вышел и остановился на веранде под слепящими лучами солнца, глядя на поворот ржавой дороги, туда, где росли большие камедные деревья.

Был полдень, неподвижный воздух опьянял жарким, смолистым запахом кадров и елей. Они ехали в неуклюжей коляске, запряженной двумя мулами: старуха в синем полосатом платье и накрахмаленном чепце, а рядом с ней юноша в желтовато-серой одежде фермера. Это были буры, и Том, еще не видя отчетливо лица женщины, знал, что это Оума де Вет. Сердце его сильно забилось, а во рту пересохло. Уже четыре дня он ничего не получал от тетушки Анны. Она собиралась увезти Линду на неделю к морю, и больше он ничего не знал. Линда не решалась писать. День за днем ездил он в поселок и с письмом в руках задерживался в маленькой комнатке, где помещалось почтовое отделение, прислушиваясь к неровному стуку аппарата Морзе, словно надеялся, что провода наконец передадут ему долгожданное сообщение. У него так и стоял перед глазами маис, зреющий на полях: остроконечные, осыпавшие пыльцу цветы и пурпурно-золотистые кисти побегов, мимо которых он проезжал. Капуста, просо и картофель боролись с душившими их сорняками и осокой на запущенных полях у реки. Затянувшееся лето покрыло степь темно-синими и красными красками, и скот утопал по колено в траве, а шкуры коров были испещрены присосавшимися к ним клещами.

Коляска подъехала ближе, и он вышел навстречу Оуме. Она казалась взволнованной, глаза ее мягко светились на морщинистом лице, затененном чепцом.

— Так вот где ты живешь, дитя мое, — сказала она со вздохом, обнимая его. — Ах, ах, ах! Какой хорошенький домик! Его, кажется, выстроил Дютуа?

Утвердительно кивнув головой, Том повел ее через веранду в дом; там было прохладно. Молодой человек, оказавшийся одним из сыновей Ломбардов, отказался войти. Неуклюжий и упрямый, он сидел на своем месте в коляске и с недовольной гримасой на красивом белом лице заявил, что ему там «вполне удобно». Коляска была нагружена корзинками с провизией, подушками, одеялами и запасной упряжью, как будто Оума пустилась в далекое путешествие. Том знал эту странность за бурами, которые с беспредельным радушием принимали любого гостя, но не могли заставить себя переступить порог английского дома, и он сказал об этом Оуме.

— Вот негодник! — засмеялась она. — Посмотрел бы ты на него, когда он бегает за девушками!

Затем она снова стала серьезной, развязала ленты своего чепца и пригладила редкие пряди седых волос, бросая на него добрые, но тревожные взгляды.

— Том, моя маленькая внучка вернулась домой, — сказала она. — Стоффель привез ее из Грейтауна два дня назад. Дитя мое, мне больно смотреть на нее. Она думает, что погубила свою жизнь и что теперь ей незачем жить. Я ничего не понимаю, Том, дорогой, но я должна была приехать и повидать тебя, даже если это оказалось бы моим последним путешествием.

— Оума, я тоже не понимаю ее. Разрешит ли она мне навестить ее?

— Нет… Но ты хочешь этого?

— Всем сердцем, — ответил он.

— Быть может, тебе просто жаль ее, Том?

— Боже мой, неужели она так думает?

— Она этого боится. Вспомни горе и страдания этой бедной сиротки. Том, она так боится, что даже не вскрывала твоих писем. Нет, послушай, мой дорогой мальчик. Она собирается уехать обратно к своему деду Клаасенсу в Трансвааль и думает, что я отправилась в Уинен, чтобы все устроить. Но я сказала Дирку Ломбарду: «Поезжай в Парадиз», и вот мы здесь, как видишь.

— Если она хочет уехать, Оума…

— Она не хочет. Она страдает, говорю я тебе. Никогда в жизни я не видела ничего подобного. Она ходит как потерянная. И ты один можешь задержать ее здесь. Но только если ты пожелаешь этого всем сердцем, Том, всем сердцем.

— Я хочу этого всем сердцем.

Ему хотелось сказать больше. Ему хотелось сказать ей, что собирается страшная гроза и, когда грянет гром, разразятся неслыханные бедствия. Он сделал нечто такое, чего никогда не поймут ни Линда, ни Оума, — он не донес на Коломба и Люси; а улика, которая у него есть против них, — винтовки, взятые ими у белых, чтобы обратить их против белых же, заперты в шкафу. В кармане у него лежит прошение об отставке из Уиненского полка легкой кавалерии. Каждый день он переписывал его заново, ставил новую дату, но не отсылал. Ожидая в маленькой почтовой конторе известий от Линды, он нащупывал в кармане жесткий конверт, говоря себе:

это — моя отставка, мой отъезд из Наталя, это — прощай мои лучшие годы, прощай Линда де Вет. Он думал о своем отце и втайне надеялся, что старик цинично посмеется над всеми условностями и примет его сторону. Но он не чувствовал в этом уверенности, и тревога не покидала его. Только в одной Маргарет О’Нейл он был совершенно уверен. Ему приснился сон, будто на закате солнца он и Маргарет очутились на какой-то равнине, разделенные бесконечным пространством, но тень ее удлинялась до тех пор, пока не коснулась его ног. Он оглядывался в поисках кого-то другого, в то время как ее тень окутывала его, и они очутились вместе в тусклом сиянии неба. Он не мог отправить письмо, не будучи уверен в Линде, и мечтал только о том, чтобы увезти ее из этой страны.

Вдруг он увидел, что Оума в отчаянии ломает руки. Затем он услышал подавленные рыдания и быстро подошел к ней.

— О чем вы плачете, дорогая Оума?

— Бедные вы мои дети, что заставляет вас обоих так страдать? Скажи мне, не смогу ли я, старуха, горькая пьяница, помочь вам?

— Вы уже помогли мне. Я еду к Линде.

— Когда, дитя мое?

— Сегодня.

Она заставила его сесть рядом с ней и начала составлять план. Она любила все делать по плану, начиная от заготовки варений и джемов и кончая подшучиванием над теми, кто ей нравился.

— Сегодня не нужно, Том. Я и сама не вернусь сегодня, разве что поздно вечером, если Дирк Ломбард заставит мулов пошевеливаться. Завтра, слышишь? Приезжай точно на заходе солнца. Оставишь свою лошадь или экипаж на дороге, войдешь и поклонишься нам у дверей. Мы будем ужинать. Войди и скажи: «Наанд [16] , Оума», «Наанд, оом Стоффель», «Наанд, Линда». И я приглашу тебя сесть, как будто ты приезжаешь каждый день и ничего не случилось. Это будет отлично. Я попрошу Дирка, чтобы он молчал, а Линде скажу, что заказала билет от Уинена до Потгитерсраста. — Она с минуту смотрела в окно и затем добавила: — Да, мой дорогой, это будет отлично. Линда похудела, но, клянусь небом, она прекрасна, как роза. Какой у тебя славный домик, Том. Мне здесь так хорошо! Совсем как дома. Иначе этого и не выразишь. Боже мой!

Глаза ее затуманились, и она приложила к ним платок. Они вместе прошли по комнатам, и она была тронута, увидев, что в них сохранилась простая, громоздкая, а частью и просто грубая мебель прежних владельцев — буров; можно было подумать, что всю эту утварь делали только с помощью топора и складного ножа.

По дороге домой Оума так и сияла от удовольствия. Чистосердечие Тома и его образ жизни произвели на нее большое впечатление. Повернувшись к сидевшему с ней рядом юноше, она сказала:

— Можешь думать все, что тебе угодно, Дирк, но этот молодой человек в душе почти настоящий бур.

Дирк ухмыльнулся про себя и остался при своем мнении.

План Оумы начал рушиться со второй половины следующего дня. Предполагалось, что Том появится в дверях на закате и удивит своим приездом всю семью. Но получилось так, что никому не суждено было увидеть заход солнца. Начавшаяся буря нагнала тьму, и такая тревога наполнила сердце старухи, что она не в силах была скрыть ее. Над степью ревел и свистел ветер, неожиданно подувший с северо-востока. Том ехал в маленькой двухместной коляске. Лошади вскидывали головы и ржали, почуяв приносимые ветром запахи выжженной солнцем травы, похожие на запах, стоящий в воздухе после горного обвала. Сплетаясь воедино, окутывая горы и заволакивая мрачной пеленой все небо, поднимались ввысь облака. То тут, то там в небе вспыхивали зеленоватые искры, а над нагорьем насыщенный грозой воздух, казалось, шевелился и стонал от напряжения. Грома еще не было слышно, но Тому казалось, что он находится внутри огромного барабана, где все натянуто, скрипит и вот-вот разорвется и рухнет со страшной силой. Высоко в небе носились стаи птиц, вытягивая шеи и изо всех сил борясь с ветром.

Сначала в буре был слышен низкий рев, похожий на стук копыт миллионов лошадей, обращенных в паническое бегство. Град! Широкой пеленой он пронесется через степь, и каждый фермер, прислушиваясь к его грохоту, будет молить бога, чтобы град миновал его посевы. Град удалялся, рев постепенно утихал, когда дождь полил на Тома как из ведра. Ехать стало трудно, и он уже не надеялся засветло добраться до фермы Стоффеля. На плохо дренированной дороге вода поднялась на целый фут; она потоком мчалась со склонов, выдалбливая все новые и новые русла. Лошади едва плелись, и Том смотрел поверх их дымящихся спин. Они медленно продвигались вперед, и все это время ливень обдавал степь тяжелыми потоками. Сделалось совсем темно.