Чтение онлайн

Том сложил винтовки в высокий голландский шкаф в ногах кровати и запер дверцу. Час спустя он отправился в путь в легкой коляске вместе с Мбазо. Дорога к большому дому была окаймлена молодыми платанами и дубами; когда-нибудь они образуют огромную, величественную аллею, но в это жаркое летнее утро, когда далекое небо казалось хрустальным и прозрачно-голубым, деревья были частью юного, полного надежд мира, дышащего здоровьем и жизненной силой. Удивительно, что, несмотря на подавленное настроение, мысли его постоянно возвращались к чему-то радостному и счастливому. Но он заставил себя снова задуматься над неприятным открытием, о котором лучше было бы забыть. Он вылез из коляски и пошел пешком, наслаждаясь прелестью утра и гадая, какие мысли наполняют в эту минуту голову Мбазо. За поворотом дороги перед ним предстал во всем величии Раштон Грейндж. Он вновь увидел тяжелое, приземистое здание,

толстые, безобразные колонны портика и нелепые спиральные дымовые трубы. Его отец, человек недалекий, отличался от невежественных жителей краалей лишь тем, что ни во что не верил. Он был высокомерен и сдержан и в прошлом любил разглагольствовать о судьбах британской нации, ибо это был единственный миф, на который можно было опираться в сумбурной Африке. Теперь он уже не говорил об этом, но не потому, что отказался от своих прежних мыслей; он, собственно, и в них никогда не верил. Он говорил меньше просто потому, что случившийся с ним удар повлиял на его органы речи, и если он волновался, то из угла рта у него текла слюна и тогда он становился совсем жалким. А ему не нравилось казаться жалким. Его тяжелые челюсти были всегда крепко сжаты, и он злобно глядел вокруг жестокими светлыми глазами, веки которых иногда дергались — трудно сказать, от смеха или от гнева. Он хвастался тем, что еще никому не удалось убедить его в чем-либо. Его двоюродная сестра, миссис Эмма Мимприсс, вдова лет сорока, которая жила в Раштон Грейндже и вела там хозяйство, вот уже двадцать лет пыталась уговорить его обеспечить ежегодную ренту ей самой и ее осиротевшему сыну Яну. Она очень искусно всякий раз заводила об этом разговор, но он неизменно отвечал:

— Ты-то ведь не умрешь с голоду, моя дорогая Эм. Что же касается Яна, то ему недостает только одного, чтобы окончательно угробить себя, — денег. Поэтому я бы уж лучше дал ему яд.

Ян учился в Оксфорде и посылал матери письма, полные циничных замечаний по адресу мистера Филипа Эрскина.

В Раштон Грейндже были огромные сады, заросшие густой травой лужайки, великолепные розовые кусты, громадные клумбы и большая оранжерея, защищенная проволочной сеткой от летних ливней. В доме всегда бывали гости — компаньоны отца, друзья семьи или скотоводы, интересовавшиеся племенным скотом, который пасся на землях Эрскина. Управляющий и два белых надсмотрщика жили в коттеджах, недалеко от современных строений фермы, скрытой от главного здания зеленой стеной деревьев.

Отец сидел на террасе в кресле-каталке и завтракал. На его щеках играл здоровый, яркий румянец. Свою аппетитную трапезу он прервал только для того, чтобы кивнуть Тому и указать ему рукой на стул. Высокий слуга-зулус с лицом патриарха и убеленной сединами бородой стоял за креслом отца. Это был Умтакати, дядя Коломба, человек, перед которым Том благоговел с раннего детства.

— Я слышал, ты огорчаешь Хемпа, — заметил мистер Эрскин.

— Такого негодяя не огорчишь, он слишком толстокож для этого, — ответил Том.

— Ты не соображаешь, что говоришь.

— Нет, отец, я соображаю, и чем скорее он уберется отсюда, тем лучше.

Эрскин-старший продолжал свой завтрак, проворно двигая челюстями и руками, — он хотел показать, что успешно преодолевает свою немощь. Взгляд его был полон презрения, а брови сердито поднимались и опускались.

— Не примешиваются ли тут личные мотивы? Что ты имеешь против Хемпа?

Том почувствовал, как лицо его заливается краской.

— Значит, вы об этом хотели со мной говорить?

— С тобой нельзя говорить, ты становишься диким зверем.

Том кисло улыбнулся.

— Извините меня, — сказал он. — Я немного расстроен. Не будем говорить о Хемпах.

Филип Эрскин кивнул головой. Он любил лаконичную речь и сам говорил кратко, хотя привыкнуть к этому ему было нелегко.

— Видел ли ты миссис О’Нейл? Она прислала тебе записку.

— Мисс О’Нейл. Да, я ее видел.

— Отличная молодая женщина! Ей нет равной. Не могу понять, почему ее не приберет к рукам какой-нибудь парень.

Том сразу почувствовал себя неловко и был недоволен тем, что отец перевел разговор на женщин. Он поднялся, чтобы уйти.

— Я заказал для тебя в Спидейл Стад абердинского быка и двух телок. Их вышлют из Англии через два-три месяца.

— Чудесно, отец. Я очень вам благодарен.

— Почему тебе не нравятся девонцы?

— Они слишком нежны для степи — кожа да кости и никакого мяса. Абердинцы же — одно мясо, да и выносливы они очень, а если скрестить их с местной породой, то получится прекрасное стадо.

— Не нравится мне эта твоя затея со скрещиванием. Что станет с племенными производителями, если ты случишь их с тощими коровами из зарослей?

— Тощие

коровы! Да ведь их родословная берет начало от времен фараонов. Вот уже пять или шесть тысяч лет Африка губит их, и все же они живут. Вот что мне в них нравится. Абердинцы добавят им мяса и молока и сохранят их выносливость. Я собираюсь влить абердинскую кровь в стада всех краалей в долине.

— Какая глупость!

Он сидел нахмурившись и пытался сдержать слюну, скопившуюся у него во рту. Внезапно он хрипло закричал на слугу-зулуса, и великан, ласково улыбнувшись Тому, покатил Филипа Эрскина в дом. Через окна, начинавшиеся у самого пола, до Тома доносились голоса и звон посуды. Миссис Эмма Мимприсс, хозяйничавшая в Раштон Грейндже большую часть года, держала дом гостеприимно открытым. Но, кто бы ни были ее гости, Том не хотел их видеть. Они обычно бесцельно бродили по комнатам, перелистывали газеты и английские журналы, пили чай на террасе, играли в теннис или крокет, меж тем как отец сидел в кресле у окна своего кабинета, презрительно нахмурив широкое морщинистое лицо. Том взял свою шляпу и быстро зашагал по лужайке. Если отец и намеревался что-то сказать ему, он все равно ничего не сказал, и нечего больше ждать. Они никогда не делились друг с другом своими сокровенными заботами и ни о чем не могли говорить больше пяти минут, кроме как о ферме. Первое время, когда он возвратился домой, узнав о болезни отца, он был не в силах стоять у постели больного и смотреть в охваченные ужасом глаза. О чем думал тогда отец? Вспоминал ли о своей жене, матери Тома? О детстве ли сына? Или все эти годы представлялись ему только сроком, в который он удвоил, утроил свое состояние? Придя к нему в спальню, Том нетерпеливо ждал кивка сиделки, означавшего, что уже можно незаметно выскользнуть из комнаты. Тогда он убедился, что они с отцом никогда не поймут друг друга. И по мере того, как отец поправлялся, оба старались нащупать какую-то возможность компромисса, полуправды, горькой для Тома, истощавшей его терпение и силы.

Том дернул за поводья, и экипаж помчался по аллее. Он снова взглянул на деревья; небо чуть побледнело, и в его синеву врезался почти прозрачный осколок убывающей луны. Радостное настроение исчезло, как пороховой дымок, и Том чувствовал какую-то подавленность и злость. Приближаясь к своему коттеджу, он увидел, как с дорожной насыпи кто-то соскочил в высокую, доходившую до колен траву. Это был Коломб. Том придержал лошадь и остановился.

— Отправляйся домой и распрягай, — сказал он Мбазо, передавая ему вожжи. — Я не поеду в поселок.

Коломб подошел к нему, и они вместе пошли по дороге. Том шел быстрее обычного, не говоря ни слова, а зулус с башмаками через плечо шагал следом, с тревогой поглядывая на него.

— Где ты строишься? — резко спросил Том.

— На земле моего отца. Потом я построю новый крааль.

— Так. А полиция?

— Они оставят меня в покое. Том, ты ведь сказал, что они не тронут меня.

— Разве я это сказал?

У старых резного дерева ворот, по обеим сторонам которых тянулась каменная ограда, они свернули с аллеи; это был участок земли, заросший огромными старыми камедными деревьями со стволами толщиной в восемь футов, а за ними в небольшой лощине под тенью листвы расположилась хижина с тростниковой крышей. Детьми они часто играли в этой хижине, где тогда пахло мышами и пылью. Они влезали и вылезали через разбитые окна, а в старой плите, бывало, хранили персики и гранаты, инжир и сладкие полосатые яблоки, что росли возле пересохшей канавы. Плодовые деревья были в то время старые, кривые и безнадежно запущенные. Их посадил человек, который выстроил Парадиз. Но он не успел насладиться фруктами и уехал, и одному богу известно, что с ним сталось.

— Какое хорошее место, — тихо и задумчиво заметил Коломб, припомнив прошлое.

— Я не могу защитить тебя от полиции, — раздраженно сказал Том. — Коко дома, но против нее поднимут судебное дело с адвокатами и всяческими неприятностями. Полиции все это не нравится, ты понимаешь? Если они смогут отомстить, месть будет жестокая. Что им от тебя нужно?

— Налог и принудительный труд.

— И больше ничего?

— Может быть, и еще что-нибудь, я не знаю.

— Я бы этому не удивился.

Резкий тон Тома заставил зулуса прищурить глаза, Коломб почуял опасность. Том поднялся на веранду и прошел через переднюю в свою комнату. Он жестом велел Коломбу следовать за собой и, видя, что тот остановился на пороге, сказал:

— Чего ты боишься? Ты же бывал здесь раньше.

— Я боюсь, Том. У тебя какой-то странный вид.

— Входи.

Коломб положил башмаки и кепку на пол и, неловко, неуклюже озираясь, остановился у порога. Взгляд его на секунду задержался на полке с оружием и затем скользнул в сторону.