Чтение онлайн

После часа ходьбы люди запели монотонную песню. Приближался восход солнца, и перистые облака на небосводе сначала посветлели, а потом приняли сиреневый оттенок. Воздух был сухой и теплый. Люди пели тихо, и Том не мог различить слов. Коко чуть раскачивалась в такт мелодии. Но-Ингиль, похожий на старую, сморщенную мангусту, некоторое время дремал на спине вола под присмотром Офени, затем он очнулся и огляделся вокруг, пытаясь определить, где они находятся. Увидев Тома и старуху, он подергал себя за седую бороду, потом откашлялся, прочищая горло.

— О-хо, — пропел он старческим голосом, — вот каков Том-хранитель дороги. Тот, Перед Кем Отступает Преступник.

Люди повторили это новое прозвище. Они всегда будут помнить его, рассказывая об этих летних днях.

Свет заполнял долины как морской прилив, и только одна утренняя звезда, словно маленькая трещинка, виднелась на спокойном бледном небосводе. В акациях свистели и перекликались птицы. Первый луч солнца позолотил верхушки деревьев, и почти тотчас раздался

тонкий металлический звон цикады — словно из тепла, света и звука родилась заря нового дня.

Жара заставила птиц умолкнуть; воздух, напоенный солнечными лучами, дрожал, и опаленная зноем степь лишилась своих красок, они слились в один тусклый, серо-зеленый цвет — цвет пыли на листьях. Том возвращался из крааля Но-Ингиля, предоставив коню идти как ему заблагорассудится. Спешить было некуда, и Тому совсем не хотелось вновь приниматься за дела. Пока он двигался и видел все вокруг своими глазами, а в ушах его сливались в единый гул разнообразные звуки, присущие Краю Колючих Акаций, он чувствовал, что у него есть место на земле и что он не просто пылинка на дороге.

Отношение людей из краалей к нему изменилось — в этом нет никакого сомнения. Но-Ингиль хвалил его. Коко и другие женщины были ему благодарны. Но за всем этим он видел и нечто другое — их смущало то, что он белый, и какая-то смутная враждебность ослабляла веру в него как в человека и друга. Он понимал, что для справедливого, без ярости и кровопролития, разрешения всех проблем страны нужна большая беспристрастная сила, которая возвысится над мелкими, будничными делами. Люди обращались к богу и высшему правосудию, но бог был их собственной силой, страстью и гневом. Он вспомнил, как изменилось его личное отношение к гражданской войне в Англии. Он привык с детства восхищаться веселыми, благородными рыцарями — в принце Руперте он видел героя. Его заставляли учить наизусть рыцарские стихи и считать, что Ловлас был по-настоящему благороден, когда пел: «Ты оттого мне дорога, что честь дороже мне».

Но это длилось недолго. Бунт против школы в Раштон Грейндже заставил его переоценить ценности. Позднее у него выработался более спокойный взгляд на вещи, и он сам смеялся над тем, с какой страстностью принял сторону Кромвеля и его «железнобоких». В его учебнике истории была картинка, изображавшая битву при Нейсби, где «железнобокие» мчались в атаку, низко пригнув головы в стальных шлемах с опущенными забралами и изготовив к удару тяжелые мечи. Ом, несомненно, видел в этой картинке гораздо больше того, что на ней было изображено. Он видел славную, неодолимую когорту честных людей, простых и бесхитростных, воодушевленных богом и справедливостью.

Впервые он познал воинский быт, когда вступил в ряды милиции. Свой полуразбойничий поначалу отряд он никогда не отождествлял со своим юношеским идеалом — «железнобокими». Он старался привить Конистонскому взводу понятие о честности и дисциплине, и потому солдаты этого взвода получили прозвище «пуритан». Но все это шло не от них, а от него одного, и вот теперь он получил за это весьма сомнительное вознаграждение — его усилия привлекли внимание полковника Эльтона. Мысль об уходе из милиции стала его навязчивой идеей. Линда может не понять, почему он покидает свой пост в такой, казалось бы, опасный момент. Но он последует совету тетушки Анны и увезет ее в Европу, если, конечно, она станет его женой.

Она просила его подождать. Она всегда говорила одно и то же: «Подожди, Том, подожди, пока я сама пойму себя». Однажды она сказала напряженным, полным страсти голосом: «О боже, я так боюсь. Если я сделаю тебя несчастным, Том, ты покинешь меня? Тогда я умру». Ей нравилось унижать себя перед ним; она целовала его руки, плакала и шептала: «Наверно, это очень безнравственно любить тебя так? Ты мой бог!» Он поднимал ее голову, целовал ее в губы, а она смотрела на него горящими глазами, в которых, казалось, отражалась вся ее душа. И снова ее страх, страх перед самой собой, становился между ними, и она вырывалась из его объятий, говоря: «О, как тебе жаль меня!» Она терзалась целых два месяца. Когда он в последний раз уезжал с фермы Мисганст, она шла рядом с лошадью, держась за стремя. Он остановился, но она сказала: «Дальше!» Она была босиком, но не замечала камней. У реки он слез с лошади, чтобы попрощаться, но Линда отстранилась от него; ее прекрасные темные глаза были широко раскрыты и глядели тревожно. Он еще раз попрощался с ней, но она пробежала брод вслед за ним и снова пошла рядом. Она не хотела взять его за руку, но подняла глаза и сказала: «Когда-нибудь мы будем счастливы, Том». Повернувшись, она побежала по дороге, ведущей к ферме, и вскоре скрылась за кустами. В следующий раз он увидел ее в Питермарицбурге. И, наконец, она лежала, словно мертвая, в своем белом бальном платье с разбросанными по нему голубыми незабудками. Ее лицо казалось таким маленьким и измученным.

Конь энергично перебирал ногами и позвякивал удилами; жара и непрерывное жужжанье насекомых вконец одолели Тома, и он двигался как во сне. Его быстро догоняли коляска и всадники. Сначала он услышал шум и, оглянувшись, увидел, как она спускается в лощину на изгибе дороги. Копыта лошадей подняли облако пыли, которое и повисло над лощиной, скрывшей коляску. Том пришпорил коня и освободил путь. Впереди дорога выравнивалась и поднималась по склону холма. По одну сторону ее тянулся высокий вал из желтой глины, заросший кустами акации; по другую — цепь больших камней, за

которыми шла насыпь, а дальше — крутой, поросший чахлым кустарником склон к реке. На защищенных от ветра холмах лепились краали, и вид у них был совсем мирный, но Том вспомнил, что совсем недавно видел здесь лежавшую в луже крови маленькую белую свинью. На дороге появилась молодая зулуска с тяжелой вязанкой хвороста на голове; женщина эта показалась Тому знакомой. Когда коляска перевалила через холм, он разглядел, что лошадьми правит судья Мэтью Хемп. Рядом с ним сидел белый сержант, а на заднем сиденье — два полицейских-зулуса. Двое полицейских скакали по обеим сторонам коляски. Не за ним ли они едут? Вчера вечером он поступил своевольно и, пожалуй, даже незаконно, получив от этого какое-то злобное удовлетворение. Возможно, Хемп пытается нанести ответный удар. Но они поздоровались и проехали мимо него, не останавливаясь. Он тоже нехотя поднял руку в знак приветствия. Зулуска заметила их приближение и остановилась в нерешительности. Потом она отошла к той стороне дороги, за которой поднимался глиняный вал, но и Хемп свернул лошадей ближе к краю дороги и, казалось, намерен был попугать ее. Полицейские, ехавшие верхом, поскакали вслед за коляской. Проезжие часто потешаются так над робкими пешеходами. Когда между Хемпом и женщиной оставалось шагов пятьдесят, она решила перейти дорогу. Том видел, что она вовремя перебежала на другую сторону, но Хемп снова повернул лошадей прямо на нее. Она вскрикнула, и сквозь облако пыли Том увидел, как ее вязанка покатилась по насыпи. Коляска проехала, но зулуски нигде не было видно. Она или упала, или спрыгнула вниз с дороги. От изумления Том буквально оцепенел. Хемп, по-видимому, сделал это нарочно, но он не был пьян, и, значит, это была глупая и жестокая шутка, хотя ее, очевидно, одобряли и его спутники; во всяком случае, никто из них даже не оглянулся.

Том окликнул женщину, но она исчезла. Карабкаясь по валунам и камням насыпи, он боялся, что вот-вот увидит ее всю израненную или даже мертвую. Вязанка разлетелась, и среди камней валялся хворост, но его владелицы нигде не было видно.

— Женщина, ты ушиблась? Где ты? Полиция уехала, я не полиция.

От беспрерывного гула степи ему казалось, что шумит у него в голове; никаких других звуков, даже хруста веток, не было слышно. Он стал собирать охапки хвороста из рассыпавшейся вязанки. Эти охапки показались ему странно тяжелыми. Одна из них выскользнула у него из рук, ударилась об острый камень, и он увидел в ней промасленный сверток. Даже не разворачивая дерюги, он понял, чт в ней завернуто, и убедился в верности своей догадки, нащупав армейский карабин старого образца. Он сел на большой растрескавшийся валун и весь мгновенно покрылся потом — тело, лицо, ладони сразу сделались липкими. Вот доказательство более убедительное и страшное, чем заколотая свинья, но обе эти приметы означают одно и то же. Власти могли не принимать всерьез истребление свиней и домашней птицы. Но что сделали бы они, увидев это оружие? Он знал что. Округа кишела бы полицейскими и отрядами милиции. Они обыскивали бы краали, взламывали бы полы и сжигали бы хижины. По одному подозрению были бы арестованы сотни людей, начались бы насилия над женщинами и резня скота. И все-таки его долг был ясен ему: он должен задержать эту женщину и передать ее в руки властей для допроса. Он вспомнил о Коко в тюрьме Ренсбергс Дрифта. Допрос означает и что-то другое. Кто эта женщина? Возможно, даже она работает у него на ферме, ведь он определенно где-то видел ее, она показалась ему знакомой. Он сотни раз, с самого детства, видел зулусок с точно такими же вязанками хвороста на голове. В последний раз — он вдруг вспомнил — Коломб сидел на такой же вязанке, и эта женщина, возможно, его жена. Не ее ли застал он на берегу реки за стиркой белья? Он чувствовал, что догадка его верна, но не хотел признаться себе в этом. Жена ли это Коломба или нет, но он сделал такое открытие, от которого кровь застывает в жилах.

Том связал все четыре винтовки вместе и привязал их позади седла вместе со свертком с постелью. Время от времени он оглядывался, надеясь увидеть следящие за ним темные глаза или услышать шорох в кустах.

На следующее утро, проснувшись, он сразу оглядел комнату в поисках винтовок, но их нигде не было видно. Его собственные карабин, нарезное ружье и дробовик лежали на полке возле двери. Вошел Мбазо с чашкой чая в руках.

— Мбазо, ты не видел… вещей, которые я привез вчера?

— Нет, инкосана.

Том сидел, потирая заросший щетиной подбородок, и старался припомнить, куда он их дел.

— Под твоей кроватью лежат какие-то вещи, — сказал зулус и, нагнувшись, вытащил винтовки. Дерюга разорвалась, и они оба увидели черный, покрытый маслом металл и ремни от патронташей. Мбазо в испуге отпрянул, словно наступив на змею. В его темных добрых глазах вспыхнул страх, и он, ахнув, прикрыл рукой рот и на цыпочках вышел из комнаты.

Значит, Мбазо знал, чт происходит, или инстинктивно чувствовал это, он был слишком молод и слишком честен, чтобы скрыть удивление. Если ему дать время, то тогда уж он не скажет ни слова и будет упрям как осел. А что сделает с ним полиция во время допроса? Проговорится ли парень?.. Или они будут бить его до тех пор, пока он не выболтает что-нибудь… имя или какие-нибудь сведения? От этого не застрахован ни один человек в долине. Нет, этого он не допустит. Он это предотвратит, уничтожив винтовки, и никому не скажет о них ни слова. Но все равно нельзя уничтожить того, что волнует народ, — нельзя охладить тот скрытый пыл, который все чувствуют, но не могут определить словами.