Чтение онлайн

Но если быть честным, Лешка завидовал Вальке. И не только тогда. Завидовал цельности, с какой прошел Валька по жизни. Пролетел, как тот вожделеннейший мяч, что вбивают в ворота соперника. И сколько бы Лешка отдал, чтобы хоть раз пережить это чувство, эту радость, этот экстаз, услышать, как взрываются ревом трибуны...

Рисование - отличное хобби, - твердила мама.
– Многие ученые были художниками. Да что за примером ходить? Сам Эйнштейн, говорят, виртуозно играл на скрипке.

Это пошло от отца. От его неудач. Когда-то он был для мамы кумиром. Блестящий молодой пианист, начинающий делать карьеру. И мама уж строила планы, как станет певицей, и тогда они вместе... Но с войны отец вернулся с простреленной

кистью правой руки и, решив, что с музыкой кончено, остался дослуживать в армии. В конце концов, дом и семья. При отсутствии гражданской профессии это был хоть какой-то, а выход... Но пенсии так и не выслужил. За год или два до намеченной цели подкрался инфаркт. И отец опять отступил. Вен его жизнь была отступлением. Устроился заведовать секцией какого-то склада. А на складе что-то укарли... И с той поры отец уже нигде не работал. Лежал на диване и круглые сутки читал. Таким и остался в памяти Лешки: рыхлый, безвольный, с книгой в дрожащей руке. А от военного прошлого сохранились одни фотографии. А от того, что было еще раньше - вообще ничего. В дом, где жили родители до войны, попала фугаска... Только несколько лет спустя, когда отец уже умер, выбирая очередной томик в отцовском шкафу, чтобы отнести букинистам, Лешка наткнулся на пожелтевшее фото. Увидел и обомлел. Потому что на снимке узнал себя: конопатый, вихрастый - только там он сидел не над альбомом с рисунками, а за роялем. А рядом стояла мама, сложив руки лодочкой, в платье до пят. Молодая, красивая... Лешка спрятал фото на место и книги не тронул. Это был "Доктор Фаустус" Манна. Так, нечитанный, и пылится поныне.

...потому что у отца не было почны под ногами, - объясняла мама. Всю-то жизнь он витал в облаках. А романтика, знаешь, пока тебе двадцать...
– и, чувствуя, видно, что выходит совсем уж безжалостно "Встать! Суд идет! Разбирается дело!..." - шутила: - А что, инженер - тоже звучит вполне гордо!

С того и пошло лешкино предательство. Сначала из страха, потом по инерции. Пока мамина доктрина вдруг не сработала. Единственный раз, но зато уж на все сто процентов: он провалил экзамен по химии - и теперь тянет солдатскую лямку.

– Шапошникова не видел?
– просунулась в дверь голова Генки Жукова.

Никакой Шапошников ему, конечно, не нужен. Просто погреться приспичело. И Лешка поспешил подыграть:

– Обещал заглянуть, - (это пока Клавка в очередной раз чертыхалась).

– Ничего, подождем, - стянув рукавицы, принялся дуть на руки Генка.

– На, покури, - предложил Летка.

Но тут клавкин "Феликс" сорвало с мертвой точки, и Клавка вперила в Генку немигающий глаз:

– Здесь не курилка!

Но Генка на Клавку плевал. Ему с ней харчи не делить.

– На морозе курить - пальцы стынут, - сказал он и пробарабанил по клавкиному столу своими култышками. На среднем и указательном пальцах у Генки не хватает фаланги. Тяжелые, как барабанные палочки, они выбили смачную дробь.

Но Клавка только фыркнула и отмела генкину руку.

Это случилось в прошлую зиму. Морозы за сорок стояли, и что ни день кто-нибудь обмораживался. Ухо иль нос, а уж пальцы на руках и ногах - каждый третий в санчасти сиживал. Но в жизни всегда так - если ударит, то в сокровенное место. Генка бы нос и уши в придачу за каждый палец отдал. Он как раз на гитаре учиться начал. Только-только азы освоил. Первые аккорды слагаться стали. Забьется на нары, скрючится так, что гитары не видно, будто слова на струнах вычитывает:

А время стекает,

По лицам струится,

И нам остается лишь время забыться.

Забыться на время...

– а тут тебе на!

Лешка месяц за ним попятам ходил. Чтобы одного не оставить. Да он бы сам на гитаре выучился, если бы это Генке облегчение принесло. Пока, однажды, снова Генку с гитарой

увидел. Мурашки по спине пробежали, с какой Генка любовью струны пощипывал. Только держал он ее в другую сторону, словно левша.

– Я струны перетянул, - объяснил Генка.
– На правой-то руке пальцы целы. А бренчать и этими можно.

– Ты лозунг писать - или сигаретки покуривать?!
– снова отставила "Феликс" Кланка.
– Люди работают, а они - ишь, буржуи!

– Сейчас, Клавочка. Ползатяжки осталось, - сказал Генка и принялся надевать рукавицы.
– А я чего заглянул. Пашка Дзиворонюк ко мне подходил. Говорит, Желток обижается.

– Чего это вдруг?

– Как чего? Из-за посылки. Майкл-то правду сказал: надо было этим придуркам рюмашку налить.

При слове "рюмашку" клавкины уши как створки моллюска раскрылись.

– Да шли они!...

– И я так сказал. Но вредные, гады. Смотри, чтоб чего не подстроили.

"Теперь весь праздник изгадят", - уже на полу, разложив линейку и кисти, додумывал Лешка. Не то, что бы стало уж очень обидно. Какой, к черту, праздник? Какие тут вообще праздники?! Но когда набросал первую строчку: "Товарищи военные строители!" - что-то вдруг подкатило. Будто гадость какую-то съел и теперь сблевать тянет. И весь мир вокруг вдруг серым представился. Как это железо. Не было в нем ничего. Не было и не будет. И вечно таких, как Генка, обижать в этом мире будут. А всякая мерзость, вроде Желтка, будет мзду собирать... Но вышло нескладно. Какая тут связь? При чем здесь: Желток - и генкины пальцы?

Лешка окунул кисточку в банку. Надо этих "военных строителей" позабористей написать. Да и вообще, увлечься. Иначе издохнешь. И принялся заглавное "Т" накручивать. Что-то вроде виньетки вышло. "Шапочку" в правый бок протянул, так что она всю строчку укрыла, а восклицательный знак - будто перо в чернильнице. Знайте, мол, наших! "Встретим 59-ю годовщину..."

Но увлечься не дали.

– Сколько раз говорил: не покупайте у них ничего!
– вломился в контору Шапошников.
– И с жалобами потом не ходите!

– Товарищ капитан! Товарищ капитан!...
– следом появилась просительница.

– Осторожней, бабуля!
– загородился Лешка.
– Краска не высохла.

– Я бочочком, сыночек.

По лучше б не поворачивалась. Круглая, как колобок: валенки - размер сорок пятый; матросский бушлат поверх телогрейки.

– Да чем же я могу вам помочь?
– бухнулся за стол Шапошников.

– Наказать. И деньги вернуть.

– Да у меня две сотни солдат работают!

– А я отличу. Я его из тыщи узнаю.

– Что приключилось?
– косясь, как Лешка смазанное "Т" подправляет, спросила Клавка.

– А-а!
– махнул Шапошников.
– Краску какой-то ворюга продал... Да вы понимаете, что они из-за вас и воруют?!

– Понимаю, голубчик. Все понимаю. Да только пол-то надо покрасить. Лет десять некрашеный. Как сыночек, Васюшка, царство ему небесное...
– и утерла глаз рукавом.
– А в магазине, сами знаете, полста рублей краска стоит. Да и достать ее надо.

– А теперь, что ж, не сохнет?
– вкрадчиво подъехала Клавка.

– Точно, не сохнет, - заподозрила участие старуха.
– Вторую неделю в дом войти не могу. Думала, к празднику в порядок привесть. А какой тут порядок? Ступлю - и прилипну. Прямо не краска - клей какой-то.

– И сколько он с тебя взял?

– Червонец, родимая. Десять рублей на стол выложила.

– За ведро?

– И ведерко оставил. Еще благодетелем называла.

– Мыло в том ведре было, - выдохнула Клавка. Теперь она прямо сияла... То есть, с лица все как было осталось. Но изнутри распирало.
– Краски, может, грамм сто и плеснул. А остальное - мыло. Обмылков в бане насобирал, наварил, водичкой разбавил...