Праздник
Шрифт:
И замолчал.
Лешка минут пять с ноги на ногу прыгал. Думал, Борька еще что-то скажет. Но мороз пробирал. И не хотелось Борьку бросать. Да и в казарму назад возвращаться...
– Борь, ты чего?
– позвал его Лешка.
– Думаю просто.
– Я еще прибегу. Погреюсь немного...
Но про "погреюсь" он зря. Борьке тут дуба давать, а он тепло вспомнил.
– Сигарет поищу. У Майкла были.
– Хорошо, - не держал его Борька.
А морозец крепчал. Лешка ног под собою не чувствовал. Воздух сделался плотный и острый, каждую складку на одежде цепляет. И в ушах будто что-то подзинькивает. Лешка снова представил, что стал как сосуд: лопнет сейчас скорлупа - и что-то важное
– да только ведь вправду меньше года осталось.
На плацу бесновался Желток. И еще человек двадцать из казармы повыбежало. Рассыпались кругом и что-то пинают ногами.
– Не пускай! Не пускай! Так ее!
– орал Желток.
– Ишь, сука!
– и расшвыривал снег сапогами.
А по кругу носился огненный ком, метался туда и сюда - но каждый раз вставал на пути здоровенный детина с армейскою бляхой...
– Уйдет! Чего зевало раскрыл?!
Ком летел прямо на Лешку - и Лешка тоже поддал... ...и только в эту минуту разглядел: да это ведь крыса!
Огненный колпак колыхался над ней, рассыпался по снегу искрами, и крыса хотела убежать от него, а если нет - то хоть вырваться из этого круга. Назад, в нору, где догнивают ее собратья! Ведь всего-то и нужно - уйти! От этих вот рыл. От воплей и гика. От блях, что блестят как осколки зеркал, умножают агонию...
И крыса вдруг повернула к Женьке Желтку, замерла на секунду - и прыгнула, словно решила вцепиться зубами в его горящую бляху.
Женька взвизгнул, упал - и огненный ком скользнул по нему, перекатился через дорожку возле барака - и юркнул под пол.
– Запалит, сволочь!
– завопил теперь Юрка Попов.
И тут вся толпа бросилась разгребать снег под бараком.
– Сгорим!
– Водички плесни!
Но Лешка не слушал. Вошел в казарму, упал на матрац, и до того пусто вдруг на душе стало. Хоть шакалом завой, хоть легкие вьюри!... Да только один черт. Ведь никто - никто - не услышит.
Вечером, после отбоя, - все как условлено, - Лешка пришел в клуб. Только настроение не то было. Хотелось побыть одному. Просто посидеть и полумать. Неважно о чем. Лишь бы никто не подталкивал... Однако здесь выбирать не приходится. В казарме ведь тоже в покое не оставят. Па койках скрипят, из подушек и наволочек кто что припрятал вытаскивают. Там уж орудуют консервным ножем, там водку на троих разливают. Пока еще так, тихой сапою, а только начальство из части слиняет - на всю катушку завертится. Драки и ругань. Сколько зубов сегодня повышибут? Дневальными поставили, конечно же, салажат. Старика в праздники под дулом автомата к тумбе не выгонишь. Чтоб блевотину потом убирать? И втык от начальства выслушивать? Ведь праздник без ЧП - про такое только в стенгазете пропишут. Лешка сказал салажонку, чтобы помалкивал. Дескать, вот, ухожу, а ты меня, значит, не видел. Грозить, впрочем, не стал. Тот и так как мартышка поддакивал. А потом притащился в клуб, бухнулся на диван в васькиной каморке за сценой и принялся "Зимь" разглядывать.
Давно он ее не видел. Неделю, наверное. И за это время "Зимь" стала как будто чужая. В большой лакированной раме, на самом почетном месте - и то ли поэтому, а может, еще почему - только будто какие-то нити порвались. Глаза словно угли в снег уронили: кипят, снежным паром захлебываются, - и, почему-то, прогнать норовят. Мол, чего тут расселся? Чего зенки пялишь? Ну, худо! Ну, плохо! Ну, сил больше нету! А тебе-то чего?! Все равно ведь не выручишь.
Васька суетился, готовил "столик" на сцене: повалил на пол трибуну, ту самую, с которой замполит свои речи долдонит, и прикрыл куском цветастых обоев.
– Герб вот только топорщится, - помогал ему Майкл.
– Я на него банку для окурков поставлю. Грохнется -
А вокруг уже прочно стояли кружки для водки, банка "Кальмаров" и с "Кильками".
Генка вытащил из-за пазухи буханку белого хлеба, пачку грузинского чая и кулек с рафинадом.
– Чего тут сидишь?
– заглянул в каморку Васька.
Но Лешка не ответил, только головою махнул.
– Красивая, - посмотрел на "Зимь" Васька.
– Каждый день на нее гляжу. Утром проснешься, подумаешь, сколько еще трубить осталось?!... А потом про нее вспомнишь - и ничего, краше сделается.
– Замазать ее надо, - сквозь зубы процедил Лешка.
– Зачем?
– А чтобы вонь тут нашу не скрашивала.
На столе у Васьки стоял пузырек с чернилами. Лешка сгреб его пальцами, но даже взмахнуть не успел, как Васька вцепился в руку.
– Ты что? Одурел?!
– Это я рисовал!
– стал вырываться Лешка.
– Н-а! Появились Генка с Майклом. Всем скопом вырвали склянку.
– Чокнулся!
– сел на диван Васька.
– Ей Богу, чокнулся!
– Лешь, потерпи, - опустился на колени Генка.
– Так бывает. Я знаю.
– Не хочу я терпеть! Понимаете? Не хочу!
не хочу! Ведь один раз живем.
– Выпьем сейчас, - сказал Майкл.
– И до лампочки станет...
– А я и до лампочки Так зачем же вот так?
– А как это "так"?
– усмехнулся Майкл.
– Да в клетке гнием! Попусту лучшие годы проматываем.
– А вот и не попусту. Мы город тут строим.
– Строим?
– передразнил его Лешка.
– Да не строим - вымучиваем. Человек с вдохновением жить должен.
– Ну-у, уж и должен?... Про "должен" в "Кодексе строителя Коммунизма" записано. А мы так, по возможности. К тому же, тут как на вещи взглянуть. Вот старшина - он, например, с вдохновением живет. Когда "ать, два" орет - у него, может, крылья за спиной вырастают. А замполит, когда цитатки долдонит, - да он себя Пушкиным чувствует.
– Потому ненавижу!
– зло посмотрел на Майкла Лешка.
– Что они мое право украли. Ведь кроме жрать, тобой помыкать да под себя все грести - ничего не умеют!
– А ты что хотел? Чтобы они с тобой поделились? Да ты первый с дерьмом их смешаешь. Ведь все очень просто: сильней - значит, прав...
– А вот ты и врешь, - поднялся с пола Генка.
– Они не сильней примитивней. А силу мы им сами отдали. Привыкли оправдываться: что, вот, нам хреново живется, потому что они - такие. А это они - такие, потому что мы сами говно. Ведь сам говоришь: человек свободы хотеть обязан. Так - хоти! Понимаешь? Хоти! А не как крыса в щели отсиживайся.
– Не, ребят, вы не правы, - вмешался Васька.
– Уж очень легко у вас все выходит. Мы - хорошие, они, значит, плохие, и если наоборот все сварганить то и благодать тут, значит, наступит. А мне иногда другое кажется. Мир справедливо устроить - тут хоть умри - ничего не выйдет. Однако же в том, что мы в нашей стране построили, есть и свое положительное. Да ту же клетку возьми. Тело, конечно, уродует, а из души - нет-нет - и что-то хорошее выдавит. Ты, например, картины рисуешь. Генка - стихи сочиняет. А выпусти нас на свободу - враз захлебнемся, и всей нашей музыке - грош цена будет...
– С чего тебе это взбрело?
– А так вот я чувствую... Ведь клетка - это ограничение, которое преодолеть хочется. То есть сразу тебе и цель тут и смысл. А поди-ка ее забери - да башку расшибешь, пока догадаешься, зачем я вообще-то живу?...
– Да что же такое свобода?
– перебил его Лешка.
– Да ты ж ее даже не нюхал!
– Осознанная необходимость, - буркнул Майкл.
– Чушь! Чушь собачья! Вдолбили псу на цепи, что пайку только хозяин подбросит - вот он зад и вылизывает. Осознал потому что.