Праздник
Шрифт:
Но то, что вчера сама его разыскала!...
Стоит на лестничном марше, ступеньки на три пониже, и Лешка над ней возвышается. На плечи тулупчик накинула, из-под тулупа свитер выглядывает, а на свитере - янтарная брошь. Будто капля смолы упала и медленно так по груди стекает.
Лешка сказал, что он не придет, что солдатам в магазин ходить не положено. Попутают если - самоволку припишут...
А она все стоит, зрачки под самые веки загнала, и от этого в глазах много белого.
И тут Лешка, почему-то, Москву вспомнил. Как однажды, очень давно, мама его в Елисеевский привела, и он ест там пирожные: и "корзинку", и "картошку", и с розочкой... Поначалу мама
– А может, все же подумаешь?
– спросила Лариса и стала тулуп застегивать, сначала на одну пуговицу, потом на другую, пока брошь ни спряталась.
– Ладно!
– кивнул Лешка.
Но, на самом деле, не думал. Сказано - нет! И только сегодня изменил решение. Раз ребята вздумали праздновать - не с пустыми ж руками являться.
– Во! Дело на миллион рублей есть!
– не успел Лешка ныйти на улицу, налетел на него капитан Шапошников.
Подле Шапошникова стояли два бригадира, наряды на подпись подсовывали. Но Шапошников их будто не видел. Схватил за руку Фильку-студента:
– Ты куда, подлец, до земли-то копаешь?! Филька чистил площадку перед подъездом, но, видно, переусердствовал.
– Сами просили, - потупился Филька.
– Я ж тебе заровнять, говорил! А ты что же, в Америку роешь?
– Нет, не в Америку...
– А ну, давай, засыпай!
Филька залез на сугроб и принялся сбрасывать снег.
– Да полегче! Полегче! Тебе ж, дураку, и раскапывать. А ты!
– это уже к Лешке.
– Беги сейчас же на склад, бери три листа, и чтоб в две руки лозунг состряпал!
– Какой такой лозунг?
– Всех вас, дураков, учить надо, - уже шагал в сторону склада Шапошников. Бригадиры как тени за ним потянулись.
– Ты где, в Советском союзе живешь? Или с Луны свалился? Праздник завтра. Годовщина Октябрьской революции!
– Да я этими лозунгами весь дом расписал...
– Не то ты писал. "Сдадим объект в срок!"?... Какой, к черту, срок?! Пятьдесят девятая годовщина!...
Но склад оказался закрыт. Под дверями стояла толпа, переругивались. Как выяснилось, кладовщика смыло все тем же авралом: то ли тропинки к подъездам чистит, то ли тачки с хламом гоняет.
– Идиоты! Как с вами хоть что-то построить можно?!
Послали за кладовщиком. Пока суд да дело, бригадиры опять за наряды. Один или два Шапошников подписал, а потом ему снова вожжа попала:
– Видел я твои печки!
– заорал он на Озолиньша, длинного, тощего латыша с угловатыми скулами.
– Дверцы раствором примазали. Теперь их только ломом откроешь!
– Чтоб не украли, товарищ капитан, - объяснил Озолиньш.
– Дверцы-то эти с петель в два счета снимаются.
Пришел кладовщик, и тут вовсе черт-те что началось.
– Мастерки, падла, гони! Сколько я за ними бегать обязан?!
– Скобы мне! Скобы!
– Белил густотертых!...
Шапошников, а вместе с ним Лешка, насилу пробились.
– Три листа кровельного железа Макину выдай! По кладовщик даже с места не тронулся:
– Накладной я что-то не вижу.
– Потом выпишу!
– Потом-то потом, а у меня недостача...
– Налево меньше отпускать надо!
Железо на морозе красивое. Будто кто расписал серебристым орнаментом. Только трогать его не стоит. Пальцы в момент прикипают. Лешка взгромоздил листы на ушанку, прихватил руквами.
– В мою контору иди. Чтоб оттаяло.
И Лешка пошел. Не спеша, как на праздник. В такие минуты даже нервотрепка
с нарядами забывается. На морозе лозунги писать нельзя. Краска потом осыпается. И как ни относился бы к Лешке Шапошников, а теплое место всегда найдет.В конторе сидела Клавка. Завернувшись в тулуп, крутила ручку дребезжащего "Феликса". "Феликс" был старый, облезлый, то и дело заклинивал, и Клавка в сердцах чертыхалась.
– Холоду напустил!
– скосила она на Лешку липкие, как у дохлой рыбы, глаза.
Но Лешка смолчал. Громыхнул листами об пол: ребята там, на морозе, по двенадцать часов вкалывают, а ее, видите ли, сквознячком потревожило!
– Шляешься тут!
– выдержала паузу Клавка и опять крутанула "Феликс".
У Клавки не только глаза, у нее все такое. Скажет словцо - будто в душу плюнет. Мол, все нормальные парни в институтах учатся, а здесь одно отребье собралось. И мало вас, поганцев, гоняют! Коль в голове шаром покати - хоть руками стране долг отдайте!
– За что долг-то?
– спросил как-то Лешка.
Но Клавка не объясняет. Сразу глоткой берет:
– Да все вы - жулье! Вор вора погоняет! Вам и портянки, и валенки - все дают. А посмотрите, в чем ходите?! На робе места живого нету. Подметки бечевкой подвязываете. Потому что новое получить не успели - уже на водку сменяли!
Лешка тогда желторотиком был, и попробовал ей втолковать:
что зря она так, что воруют не все. А водку что пьют - так
чего и осталось?... Но Озолинып его в сторонку отвел: мол, говори-говори, да знай, брат, кому. Эта бабенка и стукнуть куда следует может. А еще рассказал, что был у нее тут один. Двойню ей настругал, а потом дембельнулся. С тех пор Клавка солдат за людей не считает. Но жалости в Летке не пробудилось. Даже еще гаже стало. Ведь нашелся такой, что в постель с ней улегся.
Пока листы будут оттаевать, Лешка сел к окну, покурить. В конторе начальника хорошо курить. Никто на окурок твой не позарится.
За окном темно. Фонарь на ветру качается. Когда-то он освещал дверь в будку электриков. А потом будка сгорела, и остались лишь черные доски. Торчат на снегу будто ребра чудовища. В будке сгорел Валька Ремизов. Весь. Дотла. Ничего не осталось. А фонарный столб уцелел. Только в хребте надломился. Так, полусогнутый, и высится над пепелищем. Растрескавшийся плафон, как яичная скорлупа, мотается из стороны в сторону, и свет на снегу - будто желток из фонаря вытек...
И ведь странное дело. Столько лет мама Лешке внушала, что жизнь справедливая штука, что возносит достойных, карает отступников... А ему и в голову не приходило примерить эту доктрину... да хотя бы на маме. Ведь сразу же стало бы ясно, что все в этой жизни не так, что она - как вот этот фонарь, который пес гнут и ломают, кому как придется, а он, почему-то, стоит и сеет свой свет. Абсолютно бессмысленно. Ведь мама все предала, променяла на Летку, который тоже вырос предателем. И вот, ничего, преспокойно сидит в теплой будке и дымит сигаретой. А Валька, человек дела и принципа... Он гонял мяч в какой-то команде, и верил, что в этом мяче - его будущее. А потом его обманули, вместо "Мастера спорта", что спасло бы Вальку от армии, предложили играть в ЦСКА. Казалось, какая тут разница: числиться электриком на заводе или сержантом в какой-то мифической части? Но Валька уперся и не ушел из команды. И даже здесь, в армии, где за принципы по головке не гладят, оставался таким же. Он был справедливым, никого не боялся, и за это его уважали. Сундук на него не орал. И Фильку-студента пальцем не трогали. А потом этот глупый пожар. И все. Вальки нет. Лишь пятно на снегу.