Праздник
Шрифт:
– Околесицу несешь!
– свесился с верхних нар Майкл. До этого он лежал как покойник: голова в бинтах, на ухе пуд ваты накручен (на прошлой неделе в это самое ухо ему струей пара шарахнуло) - но борькины рассуждения на него как тряпка на быка действуют.
– Околесицу! Человеку в принципе чужда клетка. Хотеть можно только свободы. А вся твоя тяга к перемене мест... Тоже мне, Байрон выискался!
Насчет Байрона Борька был не силен. А обижать его - никому не стоит. Но Майклу он, почему-то, спускал. Только вскинется, осклабит прокуренные до черноты зубы:
– Ну, положим, верно ты говоришь. "Свобода,
– А ничего. Кому выгодно волну гнать - пусть себе гонят. А наше дело покачиваться.
– Как ты, что ли? Так на своем бойлере укачался, что как манометр вышибло не услышал.
– В другой раз услышу.
Однако Валерку их спор не увлек:
– Десять суток всучили!
– Значит, всего семь попахать останется, - довольный, что Майкл сегодня верха над ним не взял, сказал Борька.
– А три денька задарма пайку жрать будешь. Государство у нас доброе.
– А может, скосить?
– предложил Генка Жуков.
– Опять текстолиту нажраться?
– Не-е. Так желудок угробишь. Полотенчико вымочи, вокруг горла и концами на грудь. И потом часок по морозцу... Главное, воздух поглубже заглатывай.
– У меня дембель в декабре.
– До декабря аклемаешься...
Но тут появился Васька Романюк. Рожа как помидор, усы торчком - вот-вот за нары зацепят. Он что-то прятал за пазухой и, лишь оглядевшись, вынул оттуда грелку.
– Настоящая, украинская, - всем по очереди дал он нюхнуть аромату.
– Желток, что ль, состряпал?
– Без холуев обошлись, - с гордостью покрутил ус Васька.
– Желток половину бы выдул. А она, видишь, полненькая!
– и, похлопав грелку по вздутым бокам, спрятал на место.
– Я еще в обед заприметил, что Иван Федорыч за галстук залил. Ну, думаю, вечером совсем рубаха будет. И прямехонько в штаб. Желток, конечно: пусти! все устрою!
– а я ему: извини-ка, подвинься, и в кабинет: так, мол, и так, товарищ замполит, посылка мне тут пришла нельзя ль получить?
– А там сверху с кофем банка лежала... А на хрена мне этот кофе?
– Мол, от чистого сердца, товарищ майор!
– он до дна копать и не стал.
– На, говорит, забирай.
– А я ее поднял, родимую. Слышу, внутри что-то булькает. Не-е, батяня мой человек! Чтобы с праздником сынка не поздравить?!
– А Желток?
– снова свесил голову Майкл.
– А ничего. Хер пускай пососет!
– Рисковый ты, Васька!
– Генка даже слюну сглотнул.
– Выходит, и вправду не резон тебе на губу-то идти, - положил руку на валеркино плечо Борька.
– Всенародный праздник. А ты как последний мудак взаперти, даже выпить за любимое отечество - и то не дадут.
– А Желтку бы я все же отлил, - сказал Майкл.
– Говну смирно лежать положено. А то вони не оберешься.
– А по мне - пусть воняет!
– гоготнул Борька.
– Может, прикупить чего?
– порылся в кармане Генка.
– У меня трешник есть.
– Давай, - вырвал у него трешку Майкл.
– Завтра в городе буду. В больницу иду. Могу в магазин заглянуть.
– Я в гастрономе кальмаров видел, - посоветовал Лешка.
– Ишь! Кальмаров!?... А икорочки паюсной?
– Можно икорочки...
–
Кильки в масле купи, - сказал Кенжибаев.– Страсть кильки люблю.
– И бутылочку сухенького, - пошел на попятный Лешка.
– Мы ее в снег положим. Со льда будет.
А ночью Лешке приснилась какая-то гадость. Будто заходит он в солдатский гальюн, и только пристроился, нужду чтобы справить, как снизу, с-под полу, голос доносится. Он посмотрел - а там женщина. Вроде русалки. Плавает туда и сюда, рыбьим хвостом жижу месит. И его, Лешку, подманивает.
– Пожалей меня, - говорит.
– Я ведь раньше как все люди была. А потом меня утопили...
И Лешка ее пожалел. А она руками его обвила, телом прижалась - и до того томно и сладко сделалось...
...что Лешка проснулся. А потом сунул руку в трусы: так и есть, противно и липко.
Подъема еще не было. Красный фонарь над тумбой дневального. Спинки нар как лианы в лесу. И какая-то живность внизу - скребется, попискивает, - а над нею тысячи храпов, будто отогнать эту нечисть пытаются. Хищно ухает Юрка Попов. Как немазаная телега скрипит Майкл. Ему вторит Филька-студент, но получается у него жалостливо, будто флейта, но с трещиной. Начнет вызванивать ноту - и тут же воздух кончается. Генка мурлычит, протяжно, в стон переходит. А Борька - тот геликон наполовину с ударными: наглотается воздуха, клацнет зубами и - брр, брр - отдувается. И Лешка представил, что это вовсе не лес, а оркестровая яма. Дирижера бы только сюда, чтобы тростью взмахнул, обронил аккорд или ноту... Лешка щелкнул раз-другой языком, ногтем по зубам как по ксилофону прошелся, даже присвистнул... Но нет. Обделила природа. Столько денег мама на педагогов ухлопала. А он ля от до отличить не может.
И он свесил ноги, отыскал сапоги и побрел в умывалку. В умывалке на холодной длинной скамейке курил Петька Кочев. Рядом коробка с крысиной отравой. Рукава по локоть закатаны, пальцы красные... Но Лешка его не сразу заметил, только когда трусы под льдистой струей полоскать начал.
– Меньше эмоций - больше полюций!
– выдул колечко Петька.
– Дай закурить.
– Нету. Последняя.
– Хотя б затянуться.
Петька нехотя дал. Потом спрятал руки под зад, после холодной воды никак не согреются.
– Онанировать надо, - посоветовал Петька.
– Или к блядям почаще ходить. Будь я командиром, специально бы день назначил.
Окурок оказался коротким, и Лешка обжег губы.
– Здоровому мужику без бабы нельзя. Это я тебе как врач говорю.
У петькиных ног на полу лежал какой-то сверток, и Лешка бросил туда окурок.
– Во, падлы!
– толкнул ногой сверток Петька.
– Свои же сожрали!
– Кто свои?
– не понял Лешка.
– Крысы крысу! Через трубу в умывальнике хотела вылезти.
Не вышло - по величине застряла. Живьем весь хребет обглодали. Он брезгливо, носком сапога, отвернул край газеты. Лешка не хотел смотреть. Разве через силу, в пол-глаза...
– Ведь ее же мясом отравятся. А все потому, что тупые. Ни хрена не смыслят.
Валерка лежал, свернувшись в калач, с пузырьками пота на лбу, и мелко дрожал. Борька отдал ему свое одеяло, но Валерка все равно продолжал дрожать.
– Совет-то подействовал, - заворачивая портянку, прыгал на одной ноге Генка.