Мотылек
Шрифт:
— Ах!
Граф молча склонился надо мной, лёгкий поцелуй пришёлся в основание шеи. Джаральд чуть прихватил зубами кожу, а потом его язык стал следовать по пути выведенного на коже рисунка, то нажимая, то почти не касаясь. Он слизывал с меня сладкие узоры, пока я дрожала, билась в прочных путах, будто мошка, пойманная в паутину. Поднимала голову, ловила его горящий взгляд, падала обратно на подушку, почти плакала от удовольствия, отчаяния, обжигающей страсти и безрассудного влечения.
— Как сладко, Рози, — промолвил граф, на миг отрываясь от своего вкусного наказания. Он потянулся к серебряному ведёрку и вынул кусочек льда. Я вздрогнула,
Привстав на руках, Джаральд переместился выше и склонился к моему лицу, чтобы положить ледяной кубик мне в рот. Я с жадностью приняла его. После страстных ласк в горле ужасно пересохло, пить хотелось просто невероятно. Пока я наслаждалась этим необычным способом утолить свою жажду, Джаральд снова принялся мучить меня.
Кисточка вернулась обратно, и обжигающий кончик обвёл ореол соска, а следом прошёлся кусочек льда. Шоколад мгновенно застыл, и горячие губы снова расплавили его. Теперь Джаральд сразу провёл прямую линию вниз, до припухшего бугорка, и язык незамедлительно слизал сладко-горькую пряность, задержавшись немного, чтобы скользнуть в узкую щель, отчего я резко прогнулась в пояснице, натянув и без того тугие верёвки. Лёд больше не остужал, а лишь распалял моё желание. Капли стекали в пупок, в ключицу, во все впадинки, скользили по груди, животу, между влажными складками, а отчим ловил их губами.
Я медленно сходила с ума от обжигающих и ледяных прикосновений, от колючей сладкой ломоты в теле. Чувствовала почти физическую боль. Она прокатывалась под кожей, крутила меня, сжимала тело в сладких спазмах, мне хотелось вырваться из её объятий, освободиться от томительного болезненного возбуждения.
Предупреждения отчима уже не помогали, верёвки впивались сильнее, натирали запястья, потому что я не могла не шевелиться, напротив, изгибалась и извивалась, не имея сил остановиться.
— Я помню, что у тебя очень чувствительные ножки, — хрипло прошептал Джаральд. Он убрал кисть и лёд, давая мне возможность перевести дыхание, и потянулся к пиале, в которой оказалось золотистое оливковое масло. Смазал мне плечи, слегка помассировал, потом пробежался вдоль нежных полушарий груди, захватывая затвердевшие соски, погладил живот и бедра.
Его массаж был таким откровенным и нежным. Граф гладил, сжимал, надавливал, разминал, подмечая мою малейшую реакцию и запоминая новые чувствительные участки, и наконец добрался до стоп. Он нежно раздвигал пальчики, массировал подушечки, пяточку и изящный свод. Я мурчала, как кошка на тёплом солнышке. Тело обмякло послушной глиной, само просилось к нему в руки, ждало горячего проникновения, хотело ощутить его силу, его движения и сладостную дрожь.
Пальцы отчима творили своё волшебство, с каждым прикосновением разжигая желание уже до невозможного накала, пока оно не стало нестерпимым, и я потянулась к мужчине и невнятно молила о чем-то. Он ответил на мольбу тем, что освободил щиколотки из петель, мягко удерживая их ладонями, покрыл поцелуями, нежно прикусывая, втягивая в рот пальчики, легонько посасывая.
Когда задохнулась на миг от ярких ощущений, отчим перевернул меня на живот, ловко продел щиколотки обратно в петли и оседлал мои бедра подобно
наезднику. Он просунул член между ягодиц, сдавил их ладонями, но не вошёл внутрь, а двигался между упругими полушариями вверх и вниз, пока я не ощутила его напряжение, а в следующую секунду горячие капли упали мне на спину. Послышался негромкий удовлетворённый выдох, и Джаральд неспешно поднялся с меня. Грубая ткань заменила шелковистую нежность кожи. Граф стирал капли семени и масла с моей спины, ягодиц, небрежно проводя между лопаток, ног, по пояснице и бёдрам, а затем быстро развязал узел верёвки, удерживающей запястья, и отпустил меня на свободу.Я в полной мере теперь осознала, в чём состояло его наказание. Тело продолжало крутить от лихорадочного нетерпения. Ведь только сейчас ощущала его тяжесть, слышала хриплое дыхание и впитывала кожей его возбуждение, а теперь он отстранился, удовлетворённый, отплативший за моё безрассудство в полной мере. Свёл с ума и бросил на полпути, оставляя гулкое разочарование в разом опустевшей душе. Меня всё больше и больше охватывала тоска, вторившая ноющему желанию, не отпускавшему тело. И эта его небрежность и то, как он бросил мне кусок испачканной ткани, предлагая дальше вытираться самой.
Слезы обиды и разочарования выступили на глазах. Я так хотела его, что готова была согласиться на все, лишь бы взял как угодно, но только не бросал вот так после ослепительных невозможных ласк. Я уткнулась носом в подушку, сдерживая рыдания, и почувствовала, как отчим склонился ко мне. Джаральд ухватил за волосы, поднимая моё лицо и поворачивая к себе.
— Обидно, Рози? — он провёл большим пальцем по губам, разглядывая блестящие капли на мокрых ресницах. — Хочешь меня? Тогда хорошо попроси, и я подумаю.
Покачала головой, не желая унижаться перед ним. Я не стану просить.
Он усмехнулся холодно, с издёвкой, выпустил меня и склонился поднять брюки. Еле-еле нашла силы совладать с собой, выпустила подушку и села на кровати. Увидела рядом его белую рубашку, отбросила в сторону ту ткань, что он дал мне, и принялась тереть живот, бёдра и грудь нежным дорогим батистом, ожесточённо водя по напрягшимся соскам, по мокрому лону, стирая шоколад, масло и его прикосновения. Джаральд выпрямился, пристально наблюдая за моими действиями, а я бросила в него рубашкой точно так же, как это сделал он, и быстро натянула ночную сорочку, укрывая себя, своё тело, прячась от холодного взгляда.
Его глаза сверкнули, но он молча склонился и поднял рубашку. Растянул на руках, разглядывая пятна, которыми я щедро одарила белоснежный батист.
— Совсем как твоя простыня, Рози, — бросил Джаральд и натянул одежду на тело.
Я подскочила, присмотрелась к кровати и по мере осмотра всё больше и больше нервничала. Господи, Джейн сразу же заметит эти ужасные пятна, как мне объяснить их происхождение? Если прислуга только предположит, что я провожу ночи не одна, и пойдут слухи...
В отчаянии оглянулась на отчима, а в его руке блеснул маленький ключик.
— Ключ от кладовки, в которой экономка хранит чистое белье, собирался отдать тебе перед уходом. Теперь подумал, что раз ты любишь пачкать вещи, значит с лёгкостью обойдёшься и такой постелью.
Я закусила губу, а он отвернулся и направился к двери.
— Постойте!
Однако отчим уже остановился сам, рассматривая придвинутую к двери тумбочку.
— Неудачное место для мебели, Рози, но если тебе нравится, могу подарить свой комод, он больше и тяжелее.