Микеле
Шрифт:
Он вспоминал приемного отца, Антона Глебова-старшего, которого так и не смог назвать папой, обращаясь к нему по имени. Вспоминал мягкие руки мамы Ларисы, которую считал единственной матерью, потому что воспоминания о погибшей родной матери давно стерлись из памяти. На ум приходили лица одноклассников, выпускной бал в школе, поступление и учеба в университете, занятия живописью. Эти воспоминания доставляли ему если не удовольствие, то приносили спокойствие и тихую радость. Но до той минуты, пока они не спотыкались о сегодняшний день. О его мечту открыть филиал Академии Гениев за границей. Тут его воспоминания разом вставали на дыбы, как взбесившаяся лошадь. Эта лошадь больно била
«Что я сделал неправильно? Где переступил грань дозволенного? Кто и по какому праву наказал меня за то, чего я, кажется, не совершал? Авария точно не подстроенная. Я был трезв. Мокрая дорога и большая скорость. Почему и куда я мчался? С какой стати возомнил себя гонщиком? Неужели во всем виноват я сам, моя гордость, мое высокое самомнение, мой эгоизм? Боже, как разобраться, как без потерь выбраться на берег, оставить где-нибудь далеко в океане вину, которая давит каждый день все сильней? Как понять себя, свои поступки, перестать обвинять себя или исправить то, о чем я не знаю? Боже, дай мне сил пережить это время и не сойти с ума…»
Вопросы приходили и уходили. На их месте возникали новые. Но ни один из них не вернулся назад, ведя за собой хоть один устраивающий Глебова ответ. Глубоко в подсознании ответы на все вопросы у него, впрочем, уже были.
Но хотел ли он сам услышать их?
Кто же захочет стать судьей своим нечестным поступкам?
Никто. Намного проще жить без отягощенной муками Совести памятью.
***
– Как себя чувствует наш выздоравливающий?
Дверь в палату открылась, в ее проеме появилась Андреа Кантор. Стройная, среднего роста, она не носила юбок, зато обожала все вязаное – свитера, шарфики, кофточки, шали и даже пальто. В этот раз на ней были надеты темно-синие обтягивающие брюки, заправленные в невысокие велюровые полусапожки и желтый кардиган, прихваченный на поясе широким кожаным ремнем.
Вместе с ней в спертый больничный запах ворвался непередаваемый воздух мокрых листьев и спелых яблок. Подойдя к кровати Глебова, она достала из сумки два огромных апельсина, положила на тумбочку и осторожно присела на край широкой кровати. От ее внимательного взгляда не укрылись покрасневшие глаза молодого мужчины.
– Как дела, Саша? Что вещают эскулапы?
– Что они могут вещать? Все то же: готовьтесь сидеть в инвалидной коляске, вы вряд ли сможете ходить, чудес в наше время не случается… Ни одного положительного прогноза, как в морге…
В голосе Глебова отчетливо проступили еле сдерживаемые слезы. Только присутствие практически посторонней женщины заставляли мужчину сдерживаться. Поняв, видимо, неловкость ситуации, он поправился:
– Спасибо, Андреа, что пришли. Извините мою несдержанность. Не могу больше видеть белые халаты, не могу видеть вежливые и равнодушные улыбки персонала. Они делают свою работу хорошо, но мне-то от этого не легче. Никто по-настоящему помочь не может. Надоело все. Лучше было погибнуть в этой чертовой аварии, чем оставаться получеловеком…
– Саша, – строго посмотрела на него посетительница. – Если мы хотим и дальше остаться если уж не друзьями, то хотя бы близкими соседями, я прошу никогда не говорить таких страшных слов. Жизнь, которую мы получили от родителей как дар – только она имеет цену.
Самую высокую цену.
Никто из нас не вправе разбрасываться ею направо и налево.
Ты знаешь, я отношусь к тебе, как к сыну. Мой сын погиб в аварии и не мучился так, как
ты. Но ты выздоровеешь и будешь жить дальше, а моего Матео не вернешь… – Кантор ласково положила ладонь на перевязанное плечо больного, справилась с волнением и продолжила: – Прошу тебя, как мать, потерявшая сына – выздоравливай поскорее. Все остальное не имеет большого значения.Сломанные кости срастутся.
Любимая работа принесет счастье.
Даже без ног можно передвигаться и идти вперед.
Только мертвые не возвращаются.
Они уходят навсегда…
Женщина в волнении встала, как-то странно взмахнула рукой и без единого слова покинула больничную палату. Большая кожаная сумка осталась сиротливо лежать возле стоящего у кровати стула.
Если бы Глебов мог пожимать плечами, он сделал бы это в ответ на несколько странное поведение соседки по дому. Но он остался лежать, чутко прислушиваясь к звукам, доносящимся из-за полуоткрытой двери. Кажется, ее-то он не обидел, ведь разговор шел только о его боли, его страданиях, его жизни. Почему же она так поспешно покинула комнату? Опять неопределенность, боль ожидания. Скорей бы все разъяснилось!
Несколько минут спустя он с облегчением услышал приближающиеся к палате шаги и увидел вернувшуюся женщину. Ни в движениях, ни в лице он не заметил никаких изменений, если не считать слегка размазанную тушь в уголке ее глаза. Андреа опять села на край кровати, но тут же встала, принесла стул и уселась более удобно.
– Саша, выслушай внимательно и постарайся не обижаться на мои слова. То, что я тебе сейчас скажу и расскажу – для твоего же блага. Ты сам будешь решать, принять помощь или отклонить, потому что это – твоя жизнь и никто не вправе вмешиваться в нее. Если же ты не захочешь выслушать меня – тоже твое право. Но если ты не поговоришь с человеком, который достоин разговора, а я, смею уверить, достойна этого, то ты потеряешь меня. Это будет тоже твой выбор.
– Андреа, госпожа Кантор, я… – от волнения у Глебова запершило в горле. Он закашлялся и зажмурил глаза от отдававшейся в теле боли. Кашель прошел, дышать стало легче. – Я благодарен вам за визиты и поддержку. Пожалуйста, говорите, скажите все, что хотите, мне поможет любое слово. Любое! То, что я сказал раньше – вырвалось от бессилия. Эти белые стены, стерильный медицинский воздух, больничный беспросвет делают меня агресивными. Не могу представить себя инвалидом…
Не могу. И не хочу.
– Не хочу звучит намного лучше, – Кантор чуть растерянно поправила идеально сидевший на ней модный кардиган и положила руку на свободное от бинтов плечо больного. Через мгновение, впрочем, она изменила решение и убрала руку себе на колено. – Историю, что я тебе сейчас расскажу, практически не знают ни родственники, ни друзья, за исключением одной женщины, которая даже не была моей лучшей подругой. Серьезно заболевший человек не всегда спешит поделиться новостью о конце жизни с другими. Ты, к счастью оставшийся в живых после серьезной аварии, должен это хорошо понимать.
Мы с тобой оба из когорты молчаливых.
Расскажу тебе о давней истории только по одной причине. Тогдашние события не просто изменили мою жизнь, а спасли от смерти. Тебе я желаю долгих и счастливых лет жизни, поэтому прошу выслушать со всей серьезностью.
Женщина опять замолчала, уйдя в воспоминания. Глебов молчал и внимательно смотрел на посетительницу. Что нового или неожиданного она скажет? Что он ожидает услышать?
О волшебной операции?
Рассказ о фантастических таблетках?