Длинный путь
Шрифт:
– А дети у тебя есть?
– Гэррети все сильнее ощущал нелепость этого разговора.
– Кэти беременна прямо сейчас. Она хотела накопить достаточно денег, долларов семьсот, но мы не успели, - он серьезно посмотрел на Гэррети.
– Мой сын пойдет в колледж. Говорят, у таких тупиц, как я, не бывает умных детей, но у Кэти хватит ума на двоих. Она закончила школу. Мой парень будет учиться столько, сколько захочет.
Гэррети промолчал. Он не знал, что тут можно сказать. Макфрис рядом говорил о чем-то с Олсоном, Бейкер и Абрахам играли в слова. Он подумал - куда делся Гаркнесс? Его не было видно. Рядом был Скрамм.
– Скрамм, а что ты будешь делать, если выиграешь?
– спросил он.
Скрамм слегка улыбнулся:
– Выиграю. Я всегда хотел участвовать в этом, с самого детства. Я всего две недели назад прошел восемьдесят миль, и ничего.
– Но вдруг... Скрамм только хмыкнул.
– А сколько лет Кэти?
– Она на год старше меня. Восемнадцать. Она сейчас с родителями в Фениксе.
Для Гэррети это прозвучало так, будто родители Кэти знали что-то такое, чего не знал сам Скрамм.
– Ты, должно быть, ее любишь.
Скрамм улыбнулся, обнажая гнилые зубы:
– С тех пор, как я на ней женился, я ни на кого больше не глядел.
Она прелесть.
– И ты в это ввязался.
– Смешно, правда?
– ухмыльнулся Скрамм.
– Не для Гаркнесса. Иди спроси, смешно ли ему сейчас.
– Ты просто не хочешь подумать, - вмешался подошедший Пирсон.
– Ты ведь можешь проиграть.
– Это игра, парни. А я люблю играть.
– Ага, конечно, - мрачно согласился Пирсон.
– И ты в хорошей форме, - сам он выглядел бледным и осунувшимся, отсутствующим взглядом окидывая толпу, собравшуюся у супермаркета.
– Все, кто не в форме, уже мертвы. Но осталось еще семьдесят два.
– Да, но...
– непривычная морщина умственного напряжения прорезала лоб Скрамма. Гэррети показалось, что он видит, как медленно ворочаются его мысли.
– Я не хочу вас обижать, - сказал наконец Скрамм.
– Вы хорошие парни.
Но большинство здесь не знает, зачем они во всем этом участвуют. Вот этот Баркович. Он не хочет выиграть, он хочет только смотреть, как другие умирают. Когда кто-нибудь получает пропуск, он будто становится сильнее. Но этого мало.
– А я?
– спросил Гэррети.
– Ты... Ну, ты, похоже, вообще не знаешь, зачем идешь. То же самое сейчас ты идешь потому, что боишься, но этого тоже мало. Это проходит, Скрамм опустил глаза и смотрел на дорогу.
– И когда это пройдет, ты получишь пропуск, как и другие.
Гэррети вспомнил, как Макфрис говорил: "Когда я устану... Я просто сяду и останусь сидеть".
– А с тобой, конечно, такого не случится?
– съязвил Гэррети, но простые слова Скрамма напугали его.
– Нет, - так же просто сказал Скрамм.
– Не случится.
Их ноги поднимались и опускались, неся их вперед, за поворот, мимо запертого на ржавый засов сарая.
– Я, похоже, понял, что такое умирание, - тихо сказал Пирсон.
– Не сама смерть, а умирание. Если я перестану идти, я умру, - он сглотнул, и в горле у него булькнуло.
– Может, это и есть то, о чем ты говоришь, Скрамм.
А может, нет. Но я не хочу умирать.
Скрамм печально посмотрел на него.
– Ты думаешь, знание защитит тебя
от смерти?Пирсон вымученно улыбнулся, как бизнесмен на лайнере во время качки, пытающийся не выблевать свой завтрак:
– Сейчас это единственное, что меня защищает.
Гэррети ощутил безумное чувство благодарности. Его средства защиты еще не были сведены к этому.
Впереди, словно для иллюстрации того, о чем они только что говорили, парень в черном свитере вдруг упал на дорогу и начал кататься в конвульсиях. Он издавал странные горловые звуки - ааа-ааа-ааа, как обезумевшая от страха овца. Когда Гэррети проходил мимо, одна из бьющихся рук парня задела его туфель, и он в ужасе отскочил. Глаза парня закатились, но подбородок стекала струйка слюны. Ему вынесли два предупреждения, но он ничего не слышал, и через две минуты его пристрелили, как собаку.
После этого они перевалили низкий холм и начала спускаться в зеленую долину. Прохладный ветерок приятно овевал разгоряченное лицо Гэррети.
– Здорово, - сказал Скрамм.
С высоты они видели дорогу миль на двадцать вперед. Она вилась среди лесов, как черно-серая карандашная черта, проведенная по измятой зеленой бумаге. Далеко впереди дорога снова шла на подъем и терялась в розовой утренней дымке.
– Должно быть, это то, что называют Хэйнсвиллским лесом, - сказал Гэррети без особой уверенности.
– Зимой тут кошмар. Кладбище грузовиков.
– Я такого никогда не видел, - с почтением сказал Скрамм.
– Во всей Аризоне нет столько зелени.
– Радуйся, если можешь, - буркнул Бейкер, присоединяясь к группе.
– Скоро будет не до того. Уже жарко, а ведь еще только полседьмого.
– Хотел бы я построить здесь дом, - сказал Скрамм, фыркая, как бык в жару.
– Построить самому, вот этими руками, и глядеть на это каждое утро.
Вместе с Кэти. Может, так и будет, когда все это кончится.
Никто ничего не сказал.
К 6.45 ветерок прекратился, и стало припекать уже по-настоящему.
Гэррети снял куртку и стянул ее узлом на талии. Дорога больше не была пустынной - там и тут стояли машины, пассажиры которых стояли рядом, приветствуя участников Длинного пути.
У одной из машин Гэррети увидел двух девушек-ровесниц в летних шортах и легких блузах. Их лица горели волнением - древним, греховным и чуть не до безумия эротическим. Гэррети почувствовал, как животная похоть волной поднимается в нем, заставляя все его тело дрожать в лихорадке.
Вдруг Гриббл, уже проявивший себя радикалом, свернул с дороги и рванулся к девушкам. Одна из них, та, что была ближе, повернулась к нему и обняла руками за шею. Гриббл - растерянная, перепуганная фигура в пропотевшей белой рубашке, - прижал ее к себе; его руки блуждали по ее груди, животу, бедрам, не встречали никакого протеста с ее стороны.
Он получил второе предупреждение, потом третье. Когда прошло пятнадцать секунд ожидания, он оторвался от девушки, пустился бежать, упал и, кое-как поднявшись, полувышел-полувыскочил на дорогу.
– Не смог, - по лицу его катились слезы.
– Видели, она хотела меня, а я не смог... Я...
– его слова потонули в нечленораздельных всхлипываниях.
Он шел, держась обеими руками за живот.
– Ну, им-то хватило, - зло, как всегда, вставил Баркович.
– Будет, о чем поговорить завтра.