Архипелаги
Шрифт:
Дым постепенно рассеивался. Мор ослабил хватку. Эва протянула руки и обняла его за пояс. Они постояли так молча еще какое-то время. Он уткнулся носом в ее волосы, она прижалась щекой к его рубашке.
— Испугалась? — нарушил мерно гудящую тишину Мор.
И почувствовал, как она кивнула.
— Я — тоже. За тебя, — он погладил ее по спине. — Я не уйду. Поеду с тобой в Оссен, нужно будет — и к губернатору. Но по собственной воле.
Она подняла вверх голову.
— Я клянусь, что моя выходка больше не повториться.
Мор наклонился и коснулся губами ее губ. Почувствовал, как она поднялась на цыпочки. Он не целовался с девушками до Эвы, только видел,
— Я уйду с тобой в Стену. Утром. Хорошо? — спросила Эва, когда они пошли вниз.
— Конечно.
Мор держал ее за руку. Они поднялись к Эве в комнату. Он стащил с нее куртку, исследовал изгиб шеи, острые лопатки, проступающие через тонкую ткань блузки. Такая хрупкая, маленькая… Он коснулся губами мочки ее уха. Эва запустила ладони ему под рубашку. Теплая волна прокатилась вниз, сметая мысли, оставляя только желание обладать!
В какой-то момент Мор успел подумать, что за происходящее ему придется отвечать. А значит прошлой — спокойной и беззаботной — жизни придет конец. Но это его не расстроило.
28. Эва
Эва проснулась. Первой. Сквозь полоску между закрытыми ставнями пробивался призрачный свет. Она посмотрела на Мора, который лежал рядом и прикрыла глаза. На этот раз кошмары не посещали ее, чувствовала она себя неплохо, но неуютно. Ночь закончилась, со всеми ее переживаниями, оправданиями и обещаниями. И наступающий день мог превратить их в искорки, которые пляшут в солнечных лучах. Вроде и волшебство, а присмотришься — просто пыль.
Она вела себя безрассудно, использовала дар без всякой на то необходимости. Унижалась. А потом позволила Мору то, чего приличные девушки не должны позволять никому до свадьбы. А те, которые позволяют, заканчивают в домах удовольствий. Или становятся содержанками, как мать Виктора Дименса. Чтобы уничтожить ее, Мору теперь достаточно просто встать, одеться и молча уйти.
Зачем она так поступила? Боялась остаться одна? Нет, не в том дело — не одна. Она влюбилась. И боялась потерять его. О, Судьба, что там на это счет написано в твоей книге? Странно, но любви в священном тексте едва ли уделялось больше пары строк на главу. Словно она не значима в жизни людей.
До этой ночи Эва считала, что у чувства должны быть веские причины. Сначала ты узнаешь человека, присматриваешься, видишься с ним в обществе, потом он оказывает тебе знаки внимания, приглашает… В каком обществе она могла бы видеться с Мором?
Другие девушки обсуждали вопросы любви и привязанности с матерями, сестрами, бабушками. У Эвы же был только отец. И она никогда не поднимала с ним тему сердечных дел. Папа любил маму. На этом стоял мир. Когда она умерла, в его жизни не было места женщинам, кроме собственной дочери. Это тоже казалось Эве естественным. Ей и в голову не приходило спросить отца, как он познакомился с Вероникой Чемир. Она знала только, что мать не имела дара, и что обе семьи не хотели ее брака с представителем дома Эллусеа. Но брак состоялся. Родился Карл, потом — она. А когда Эве исполнилось шесть лет, семья навсегда покинула столицу. С тех пор она не видела ни своего дедушку, ни бабушек, ни даже тетю. Через четыре года у нее не стало и мамы.
Брат как-то резко высказался о ее поведении, когда забирал ее с конюшни. Помнится, Карл намекнул, что если Эва и дальше продолжит скакать по полям с Тори, то рано или поздно принесет от него в подоле. После этого она несколько
иначе взглянула на свою дружбу. В шутках Тори ей начал чудиться вульгарный подтекст, и она стала избегать ситуаций, в которых могла бы остаться с ним наедине. Даже написала Катти Лавенго о своих опасениях, и та их только подкрепила.О, Карл, сейчас ты бы орал и таскал меня за волосы. Прими Судьба его душу, и верни назад, если брат не успел пройти свой путь…
И что теперь? Теперь Эва лежит в одной постели с Мором, которого знает всего две недели. Лоно ноет. И вполне может статься, что после этой ночи она забеременеет.
Эва приоткрыла глаза и посмотрела на спинку кресла, с которой свисал ремень Тори. Ручка одного из револьверов тускло блестела в полумраке. Нет, пустить себе пулю в висок — выше ее возможностей…
Что если она сейчас тихо встанет, оденется, и уйдет из комнаты? Будет вести себя так, словно ничего не произошло. Держать лицо, раз уж попала в столь неловкое положение. Эва села, отодвинула одеяло, спустила ноги с кровати. Повернулась и через плечо посмотрела на спящего Мора.
Она влюбилась. И нужно вынести из произошедшего урок. Любовь делает людей глупыми.
Мор открыл глаза. И некоторое время молча смотрел на нее. Эва почувствовала, как краснеет, потянулась за одеялом. Он сел в кровати и подполз к ней, взял за плечи.
— Ты выйдешь за меня замуж? Несмотря на то, что я — венси…
Она едва не вздрогнула. Хотя внутренний голос подсказал, что иначе и быть не могло. Он сейчас поступал, как должен поступать порядочный мужчина. Мор легонько коснулся губами ее плеча. Она молчала. Но она же сама ночью решила, что уйдет с ним в Стену! Навсегда…
— Я люблю тебя, — добавил он.
Эве стало вдруг легко и спокойно. Словно это не она, а кто-то другой, все утро размышлял о мрачном будущем. И кого теперь волнует ее поведение? Она и так уже вовсе не Эва Лари Эллусеа, племянница правительницы Союза, дочь одного из богатейших людей Северного архипелага. Она просто Эва, йенка, которая выбрала жизнь среди венси.
— Я тоже… — ответила она Мору, поворачивая голову.
«Люблю тебя» Эва произнести не успела. В дверь постучали.
— Эва, это Ян.
— Пару минут, я неодета, — она постаралась, чтобы голос звучал заспанно, но вышло не слишком похоже. — Я скоро спущусь.
Циркач ушел вниз: Эва слышала, как под его сапогами скрипели лестничные ступени. Она повернула голову, и позволила Мору себя поцеловать.
В холле гостиницыпахло овсянкой с яблоками. В Оссенском округе везде пахло яблоками, особенно осенью. За столом у окна заканчивал завтрак Ян. Эва направлялась к нему, когда открылась входная дверь и помещение заполнили патрульные.
Двое встали у входа, еще двое — у стойки, один — у лестницы наверх. Эва бросила взгляд на улицу: за окном тоже мелькнул синий мундир. Она перевела глаза на хозяина гостиницы — тот отвернулся, взял с подноса бокал и начал усердно натирать его полотенцем.
Входная дверь открылась снова, впуская еще двух человек. Одним из них был поджарый седой господин в тонком золоченом пенсне. Его темно синий костюм подчеркивал белизну рубашки и лазурь полос на галстуке, темно серый котелок гармонировал с короткой аккуратной бородой и усами. Эве захотелось спрятаться. На ее брюках и курточке темнели пятна, волосы, пусть и вымытые накануне в тазу горячей воды, торчали из наспех заплетенной косы, сапоги покрывала пыль. И все это сейчас с любопытством разглядывал полковник Ирвин Норди, глава Оссенского Окружного патрульного корпуса, облаченный, как на парад. Хотя на парад, наверное, он бы надел мундир.