Заморье
Шрифт:
— Вы не будете возражать, если я вам кое-что поведаю из написанного мною сегодня. Я ведь еще и писатель. Вот, послушайте и оцените, — предупредил о "пытке" Васарий. Путники еще не знали, что им предстоит долгое и мучительное выслушивание результатов творческих "потуг" писаки.
Отряд вынужден был согласиться. Не отказывать же гостеприимному хозяину. И дарстумец начал:
Как-то раз на высокогорном лугу завели разговор о Вселенной два арханапсуса — редких, и совершенно необходимых в работе мага, голубых цветка с коротеньким, у самой земли стебельком. Привычные в данных краях лютые ветра не могли нанести вреда этим необычным жителям, так что те, как пожилые старички, при каждом порыве ненастья покрякивали и вновь занудничали, перебивая друг друга, и выпячивая свое "я", как гордые гусаки.
— Уважаемый,
— Архаичные знания всегда приводили к тупику, — многозначительно буркнул второй. — И без оскорблений, пожалуйста!
— Вы всегда оставляете мои вопросы без ответов. Может, Вы, наконец, расскажете скопом, чтобы я удивился так, что аж проглотил слова и не знал, как аргументировать? Вы все время награждаете меня маленькой порцией безумных идей, и я их пытаюсь переварить. Что же такое планета? И, может, Вы в курсе иных процессов окружающего мира? — настаивал первый.
— А Вы сегодня настырны как никогда. Тогда слушайте. Начнем с малого — с Заморья, — помедлив, сказал спокойный, рассудительный арханапсус.
— Как это с малого?! Всех и вся учат, что Заморье так огромно, что его невозможно измерить. Заморье бесконечно, — перебил зачинщик диспута.
— Так считалось до недавнего времени, но вот на днях мне принес весточку один закадычный друг — орел из Радужных Пустошей. Посчастливилось ему служить провожатым одному волшебнику, и тот ему открыл истину, в которую я верю всем сердцем. Заморью быть планетой, а за ней — сущий хаос из иных небесных объектов. Понимаешь?! — заявил "умный", изучая лицо озадаченного собрата. — Наш мир — это всего лишь лоскуток на большом одеяле, что зовется Живым Постоянством.
— Живым Постоянством? — забияка больше не ругался и не выдвигал своих мнений — новое знание лишило его сил говорить — хотелось лишь слушать, что он и сделал, до конца повествования товарища не проронив ни слова.
— Есть единица больше, чем мир Заморья. Мы — маленькая Вселенная в руках настоящих жерновов, перемалывающих пространство, делающих из него любые фигуры, как леденец на палочке: хочешь в виде петушка, а хочешь — сделают тебе и пингвинчика.
Шумный цветочек, примолкший под действием рассказа, недоумевал — что такое леденец, кто такие петушок и пингвинчик, и сделал вывод, что сотоварищ нахватался глупых слов от жителя Пустоши, самих по себе ничего не значащих. А друг и сосед по лугу продолжил чудовищно непривычный рассказ:
— Фихф также поведал мне о том, что раньше люди и иные разумные существа полагали, что Живое Пространство имеет пределы — мол, у всего есть свои границы, но постичь эти масштабы невозможно. Чушь! Магам давно известно, что Вселенная — это цикличное живое существо, наподобие обычного бублика. Не морщись. Бублик — это то, что люди едят, а на вид что-то типа солнца, только с дыркой посередине. Это колечко не стоит на месте — оно движется, и посему создает вид, что миру нет ни конца, ни края). Наша Вселенная — это одна большая масса, у которой и есть четкие очертания и одновременно все бесконечно.
— Ты — дурак! И это не лечится. Ты хоть сам слышишь, что говоришь?! — ожил первый, словно вулкан. — Такой ерунды я уже сто лет не слыхал!
— Какой же ты слепец! И кто ты после этого?!! Не понимаешь таких простых истин: все непостоянно.
Перебранка приняла форму настоящего стихийного бедствия. Словесная битва длилась пару часов, и закончилась ничем. Соседи разругались окончательно, да так, что поклялись не разговаривать в ближайшие лет двести. Сколько прекрасных закатов и рассветов осталось не оцененными одиноко растущими арханапсусами на вершине горы, но их упорству и выдержке можно было лишь позавидовать. Остальным соцветиям всегда находилось о чем пообщаться. Они восхищались окружающим миром и не лезли в дебри познания. Мир прекрасен, когда о нем знаешь совсем чуть-чуть: зарево в часы заката, свежая роса, теплая прогретая почва для разомлевших корешков и закаляющий ветерок.
Минуло сто лет. И первая крепость пала. Самый говорливый арханапсус молвил слово:
— Непостоянно
все вокруг?! Мы здесь в течение ста зим не сказали друг другу и фразы. Значит, твоя версия неправильна. Все вокруг постоянно, неизменно совсем.— Я и сам долго думал. Ты все же прав. Ну, что может с нами произойти?! Мы просидим здесь еще лет пятьсот, и я так же буду слушать тебя. Больше не поверю в новые теории, — заключил второй цветок, разочаровавшись во всем и уверовав в самую глупую на свете версию устройства мира.
Переубеждать эмоционального собеседника никому не пришлось. Тонкая, как у пианиста, бледная рука известного в здешних краях чародея настигла драгоценные травы, а значит, вершкам и корешкам предстоит стать лечебным отваром для страждущих.
Этим летом из земли червячком на поверхность вынырнут новые всходы на плодородном месте редких, но глупых цветков. Об арханапсусах никто из собратьев не скажет и слова. И рассуждать о вселенских универсумах не станут. Чего играть с судьбой? Вдруг кто-то с небес прогневается, и на их головы падет немилость в виде перемен.
— Ну, как вам мой шедевр? — кажется, старик не шутил, называя рассказик шедевром.
Данк скрипел зубами, мол, помолчал бы ты, а то в челюсть дарстумец получишь. Вир, как истинный дипломат терпел, но даже на его лице читалась мысль — мы очень сильно спешим!!!
— Очень красиво, нам понравилось. У вас талант! — похвалил Вир, надеясь, что Васарий на этом успокоится.
— Тогда послушайте еще одну историю, пока мы идем к моему дому! — обезоружил седовласый хитрец.
В мерцающих заводях уснувшей речной глади устья Тимры мира Заморья блекнут и слегка поеживаются отражения безбрежного лазурного небосвода при встрече с беспокойным воздушным океаном. Ветреная атака проносится, и незатейливая гармония из заливных лугов, гордых камышей и мудрых дубов, что вросли корнями на долгие века, в миг тонет во временном хаосе.
Заморье никогда не жаловалось на отсутствие сокровищ, коими именовал западные земли Евроны любой мало-мальски грамотный. Но это было когда-то давно — даже слишком. Ценить сии пределы — застарелая, забытая привычка даже не самого лучшего представителя вурдучьего племени, что раскидало свое семя по всему миру и заглянуло в самые темные его углы.
Почетное положение среди иных географических закутков Еврона завоевала неслучайно, пусть и славного статуса никто не помнил. Континенту некогда представилось стать внимательной мамой, вынашивающей в своей зеленистой и благоухающей чудесными травами утробе очень необычное дитя. И имя ему нашлось совершенно необычное — язык. Слово данное явилось не сразу. Минула ни одна тысяча лет, прежде чем вурдуки с запада не набрались ума, чтобы напугать друг друга первыми звуками. Истории суждено было только и делать, что наблюдать за тем, как великаны мучительно шагают по ступенькам эволюции. От черного андахонца (двуглавого чешуйчатого монстра) до vurdo sabinis (вурдука мыслящего).
Еврона молчала и особо не трогала "квартирантов" землетрясениями, природными бедствиями, и лишь грустно посматривала, как мир неуклонно меняется. Былая колыбелька малыша-вурдука уже явно не подходила по размерам, и неразумный сынок-громила поспешил покинуть родной дом, унося с собой самый ценный бриллиант в ожерелье местных красот — праязык. Конечно, через сотни передряг, треволнений и исторических поворотов (появления сотни наречий и говоров, разлетевшихся как семя по белу свету) нога беглеца вновь ступит на землю Евроны, но от истинного знания о Перворечье не останется и следа. Особо прозорливые и талантливые рассказчики разнесут слух об иной прародине Языка. Седовласые мудрецы станут подчас неучтиво ругаться друг на друга, доказывая всплывшую из ниоткуда идею. О ней поспорят и создадут еще более извращенное учение о таинственном и возможно несуществующем месте зарождения речи. А берега Тимры никогда не скажут правду, и будут молчать сотни лет, а может, и более. И легкий ветерок вновь будет мчаться по землям Евроны, бередя густую звонкую листву вековых исполинов, словно рой тружениц-пчел. Об оброненном даре вурдукам в виде исконного языка природа более не вспомнит — куда важнее гармония, а истоком говоров — считать Заморье, и точка. О людском, тролльем и иных языках не стоит и речь держать, ибо были они плодами наливными, упавшими с общего дерева, именуемого вурдучьим.