Вороны
Шрифт:
– Дима, твою мать, ты где вообще? – это было первым, что сказал Саша, услышав димин убитый голос. – На телефон не отвечаешь, к двери не подходишь. Ты там помер?
– Если бы, – ответил Дима неудовлетворенно. – Я в больнице.
– Какой больнице? Что произошло?
Дима произнес легко и просто, с полным принятием ситуации, словно это не являлось удручающим фактом:
– В психиатрической.
Первые несколько секунд в трубке гудело молчание.
– Ну дела. Ты серьезно?
– Я серьезно. Настолько серьезно, что у меня есть к тебе просьба, – Дима выдержал паузу, убедившись, что его слушают. – Принеси мне что-нибудь почитать. Или кроссворды. А лучше и то, и то. И фрукты с собой захвати.
– Ты попал в психушку и просишь меня принести тебе еду вместо того, чтобы объяснить, что ты там делаешь?
– При встрече все расскажу, – пообещал Дима. –
В целом они уложились в одну минуту, хотя даже несмотря на это, Дима слышал позади себя недовольное сопение других пациентов.
Когда все наговорились, Дима снова подошел к телефону и спросил у ответственного сотрудника больницы:
– Можно сделать ещё один звонок? Только один. Это важно.
Ему снисходительно кивнули.
Пальцы знали набор и порядок цифр наизусть. Дима даже на сам телефон особо не смотрел.
Прошло два гудка, три, четыре, пять, шесть – никто не отвечал. Этого можно было ожидать – Соня никогда не принимала вызовы с незнакомых номеров. Пока гудки длились Дима молился тому, чтобы она ответила, и одновременно испытывал страх при мысли, что она поднимет трубку. Он понятия не имел, что хотел сказать ей, но ему важно было услышать ее голос. Хотя бы на несколько секунд.
Наверное, он сказал бы: «Соф, привет, как ты? В последнюю нашу встречу все пошло наперекосяк, и мне нужно, чтобы ты услышала, как мне жаль». Хотя имелась вероятность, что, услышав ее голос, он просто будет молчать в трубку, не зная, какие слова будут самыми правильными. Но она так и не приняла вызов.
Саша приехал в больницу на следующий день, как раз в отведенное для посещений время. Он привез Диме «Властелина колец», апельсины, груши и шоколадку – этого должно было хватить на первое время, чтобы не помереть со скуки и от отсутствия фруктозы в организме, от которой Дима всегда был зависим.
Едва завидев шагающего к нему навстречу Диму, Саша изобразил на своем лице живописное удивление. Да, Дима знал, что выглядит не наилучшим образом, но что это меняло?
Дима рассказал Саше о диагнозе, который ему поставили на днях – глубокой депрессии. Рассказывая обо всем Саше, Дима наконец смог выстроить в сознании полноценную картину причин и следствий, о которых ранее говорил ему Павел Илларионович при первой встрече.
Он все еще чувствовал себя неважно, хотя после всех этих капельниц, таблеток и уколов галоперидола[5] в организме что-то поменялось, но не более того. В целом, Дима ощущал себя как прежде – отстраненно и замкнуто. Более того, он все еще не воспринимал окружающий мир полноценно, мутная фоновая «заслонка» в мозгу мешала смотреть на все четко, и Дима не всегда мог отдать себя отчет о происходящем. Это здорово мешало жить. Павел Илларионович назвал это деперсонализацией.
Еще Дима рассказал Саше о встречах с психологом. Дарья Ивановна оказалась действительно приятным специалистом. Она аккуратно выведывала у Димы все, о чем хотела знать, не прибегая при этом к излишнему давлению и дурацким вопросам «в лоб», словно с предельной осторожностью оперировала его, только вместо хирургического скальпеля она использовала обыкновенные слова и располагающую к себе дружелюбную мимику. В самую первую встречу Дима не доверял ей, как и не доверял никому, зато потом втянулся в эти получасовые беседы и вполне мог разговаривать с ней, тем самым оказывая свое редкое доверие.
– Как тебе пребывание в стационаре? – это был первый вопрос, который она ему задала с целью наладить первичный контакт.
На тот момент Дима был ощетинившимся и колючим, каким не был с момента последнего разговора с родителями.
– Я в долбаной психушке. Как вы думаете, как у меня дела?
Дарья Ивановна приятно удивила его своим исключительно доброжелательным и креативным подходом и сказала:
– Почему бы не воспринять это, как часть своего опыта? Опыта достаточно интересного и волнующего, потому что, как вы выразились, «долбаная психушка» – это совсем другая сторона жизни, отличная от обыденной. Не поверите, но я знала одного мужчину, который ради эксперимента притворился психически нездоровым, чтобы лечь в палату для особо буйных.
Следом Дима сморозил глупость, над которой Дарья Ивановна искренне посмеялась. Он сказал «получается, психушка как космос – не всем суждено туда попасть, хотя очень хочется?».
Такой была их первая ознакомительная встреча. На второй они говорили на более фундаментальные темы – о диминых ранних годах, о периоде взросления, о текущем положении дел: со скольки лет пошел в школу, какие выстраивались
отношения к одноклассниками и учителями, что чувствовал, когда выпустился, чем бы ему сейчас хотелось заниматься и так далее и тому подобное. Отвечая на эти вопросы, Дима понял, что не знал о себе и половины из того, что было в итоге им же произнесено. Он понял, что несмотря на некогда бывший позитивный взгляд на жизнь, он все равно всегда был склонен к излишнему анализу и мытарствам. Плохо то, что это знание не было способно обеспечить Диме спокойный сон без предварительной «сессии» тихих рыданий или атаки ненужных мешающих мыслей. Конечно, так было не каждую ночь, но само наличие подобных ситуаций не прибавляло ощущения нормальности. Нормальности самого себя.Перед уходом Саши Дима спросил про Соню.
– Как у нее дела?
– Понятия не имею. Знаю только, что между вами какая-то кошка пробежала. Накосячил что ли?
Дима умалчивал правду и не краснел.
– Вроде того.
Сашу такой ответ удовлетворил. Он никогда особо не лез в чужие дела, даже если они касались общих друзей.
– Бывай, больной, – отсалютовал ему Саша, уходя.
Удивительно, но Дима ощущал себя более защищенным, когда думал о друзьях, и менее защищенным, когда думал о родителях. Парадокс взрослой жизни – иногда кровное родство не означает ровным счетом ничего, в то время как одно случайное знакомство способно перевернуть весь мир. Сколько насчитывалось равнодушных родителей на земле? Тысячи. Тысячи людей, зовущих себе мамами и папами, порой не могли повнимательнее приглядеться к своему ребенку и увидеть, что с ним определенно что-то не так. Ни один ребенок на планете не просился на свет сам, поэтому это задача родителей – сделать все, чтобы он не жил в том состоянии, в каком в последнее время жил Дима. Дети не должны прятать свои эмоции, дети не должны плакать по ночам в подушку, дети не должны ощущать себя один на один со своими проблемами. После всего пережитого Диме хотелось кричать «приглядитесь! приглядитесь, ведь человеку, мимо которого вы прошли, возможно, нужна помощь». Но люди вечно, пребывая в суете будней, заняты только собой и своим маленьким мирком. Они не задумываются, что где-то там какой-нибудь подросток бросился под поезд, что где-то недалеко от их дома молодая девушка взяла отцовский пистолет и застрелилась. Происшествий множество, глубоко сочувствующей души – практически ни одной. Это по-настоящему страшно.
Иногда, в особенно невыносимые ночи, Дима возвращался к мысли, что больше не хочет жить. Эти порывы остались при нем и в дальнейшем, но они не были наложены на излишнюю эмоциональность, когда слезы из глаз, сопли по губам, а крик – в себя. Многие молодые люди уходят из этого мира эмоционально. Дима решил, что если он на полном серьезе соберется уйти, он сделает это спокойно и с четким осознанием своего намерения в отличие от предыдущего раза, когда он чуть не превратился в лепешку, врезавшись в дерево на мотоцикле. Именно это подарило ему пребывание в больнице – спокойное осознание того, что он хочет уйти без картинного драматизма.
Ладно, Дима явно кривил душой, когда думал, что лечение в больнице ему почти ничего не дало. Оно дало ему понимание того, что он такой не один. Переживать депрессию в одиночку сложнее, чем когда тебя окружают люди с такой же или похожей проблемой.
Подобранная терапия, к слову, работала малоэффективно – Дима все еще ощущал эмоциональный упадок: он еле вставал с кровати по утрам, он не хотел есть, не хотел общаться ни с соседями по палате, ни с лечащим врачом. Павел Илларионович отслеживал изменения в Диме путём наблюдений и тяжело протекающих, больше односторонних диалогов и заменил старую терапию на новую. Сеня предупреждал, что так может быть.
Если по-честному, то Диме так или иначе было немного лучше, чем тогда, когда он испытывал самый пик депрессии. Психоз ушёл, на прощание оставив попорченные нервы, и воспоминания о нем навсегда запечатлелись в диминой голове. Если представить, что жизнь – это чередование чёрных и белых полос, то можно сказать, что сейчас жизнь Димы плавно перетекала из чёрного цвета в темно-серый, обозначая тем самым определенный маленький, совсем крохотный прогресс.
В день приёма новых таблеток ему стало плохо. Не прошло и двух часов, а он уже мчался в туалет, чтобы вывалить туда весь свой не успевший перевариться завтрак. Когда выходить было уже нечему, Диму начало тошнить желчью. Именно про это говорил Сеня, охарактеризовав смену терапии «муторным» и «отвратительным» процессом. Два дня подряд Диме было так лихо, что он почти лез на стену – конечно, в перерывах между его постоянной беготней в уборную.