Вороны
Шрифт:
Соня сделала шаг к нему, чтобы поддержать, несмотря на то, что минутой ранее он ее чуть ли не оттолкнул.
Кто кого схватил первым – совсем непонятно; ясно только то, что понукающий жест Сони начал слабеть на его плече по мере того, как ладони Димы сжимались на вороте ее дурацкой рубашки.
Дима зажмурил свои поплывшие полухмельные глаза, но все равно не мог избавиться от раздражающего чувства беспомощности.
– Все в порядке, я просто помогу тебя уложить, – пробормотала Соня.
Дима разом ослабел, он устал, просто чертовски устал. Он склонил голову, потому что она казалась такой же тяжелой, как и все тело.
– Зачем тебе все это, а? – глухо
– Но я здесь, – Соня нахмурилась. – И буду здесь, пока не убежусь, что с тобой все в порядке. Ты мне как брат, ты знаешь, и я не могу оставить тебя в таком состоянии.
Дима вдруг поднял на нее взгляд, и ему стало так тяжело и легко одновременно, что слова слетели с губ почти беспрепятственно:
– А что, если я не могу видеть в тебе только сестру? Что, если ты ошиблась во мне?
Прямо сейчас, прямо в эту секунду Дима увидел, как последний мост пепелищем рушится прямо под ногами, и уголком сознания был даже рад этому.
Соня, кажется, потеряла способность моргать. Она все еще стояла близко, но мыслями была слишком далеко. Смотрела. Дышала. Пыталась понять. Они оба находились в жутком ступоре, и в этом же ступоре Дима потянулся к ее лицу. Это кажется так просто: тонкие сжатые губы почти в миллиметре. Дима потянулся, как завороженный, и в ту же секунду почувствовал собственную горькую внутреннюю усмешку, вдруг столкнувшись с вовремя подставленной щекой.
Глаза у Сони стеклянные. Дима слизнул со своих губ тепло розовой кожи.
– Д-дим?
Дима видел только лицо Сони и собственную голодную тоску. А это как дважды два.
Наклонившись к ней второй раз, Дима встретился с сопротивлением ловко выставленной вперед руки.
– Ты не в себе.
Это так наивно. Наоборот, Дима был наконец-таки в себе, и на фоне этого обхватить ладонями лицо Сони – легче легкого. Он снова ткнулся ртом, притянул к себе, как получилось, и урвал себе этого блаженства, как получилось – губы слабо поверхностно коснулись одной только пышущей жаром скулы.
– Дима, – твердая ладонь уперлась точно ему в грудь, а жесткий, зазвеневший сталью голос – точно в перепонки. – Скобцов.
Кончиком носа Дима уколол сонин висок. Задохнувшийся на выдохе хриплый полушепот вышел тихим и наконец честным:
– Мне нужно, Соф.
Господи.
Господи, насколько же он жалок, раз обладающая приличной силой Соня даже не оттолкнет его по-настоящему? Насколько ничтожным он выглядел, что заслуженная пощечина или удар никак не шли у Сони с руки? Они стояли, все так же вцепившись друг другу в одежду и не шевелясь, словно любое малейшее движение равносильно необратимому спуску курка. И Соня просто прикрыла глаза.
Она подпустила Диму ближе, медленно и настороженно расслабляя вытянутую вперед руку, словно ступала по тонкой корочке льда. Она была так напряжена, что об нее хоть камни точи, а Дима снова думал только о том, что насколько же, черт подери, он жалок, раз Соня со своими подрагивающими ресницами и безмолвным испугом просто упала в это смирение с головой?..
Когда Дима коснулся ее неподвижных сжатых губ, он почти познал, что такое счастье. Только лишь первые секунды. Соня в его руках не дышала, хватка окончательно разомкнулись на футболке Димы, и она зажмурилась, претерпевая.
Для Димы все это – как кануть в омут и никогда не
всплыть обратно. Его вело от возможности стоять так близко и целовать эти упрямые губы, которые обыкновенно складывались для него в восторженную улыбку и радостное «чудило!» и которые теперь так контрастно безучастливы. Дима не ждал ничего другого. Он упивался горькой дозволенностью, и прежде, чем Соня хотя бы сделала неопределенное шевеление, уже потерял себя.Глаза у Сони были поддернуты дымкой влаги. Дима видел это, когда мелкими путанными шажками подталкивал ее к кровати. Ему хотелось столько всего сказать: что не обидит, что будет любить вечно, что оторвет голову любому, кто посмеет причинить ей вред, но это так нелепо, потому что самый главный вред в жизни Сони прямо сейчас – это сам Дима.
Он хотел, чтобы Соне было хорошо, и сбавил нажим, лаская ее лицо как можно нежнее. Соня оказалась расхристана его руками, решительно стягивающими ее рубашку до конца.
Словно пьяным взглядом она отследила полет его футболки и непроизвольно сжалась всем телом, когда тот наконец навис над ней.
Кажется, после этого Дима помнил все и не помнил ничего. О, эти карие оленьи глаза с парадоксальной ноткой смелости, которые стыдливы и одновременно любопытны. Когда Дима снял с себя спортивки вместе с трусами, они смотрели пронзительно, хоть эта уверенность и напускна – Дима снова поцеловал ее, а под руками не тело, а мрамор, и он почти завыл от этого факта, пока Соня вдруг не отвернула голову, но не для того, чтобы увернуться от беспорядочных касаний, а чтобы заполучить одно из них на наконец-то приоткрытых губах.
Это так самоотверженно – пойти по пути наибольшего сопротивления. Такое ощущение, что Соня наступит на горло самой себе, если кто-то очень нуждающийся скажет такое же «мне нужно, Соф». Она позволила снять с себя джинсы, будучи почти готовой к этому, но все равно заметно задрожала от всех переживаемых впечатлений. Она пыталась забыться во всем том, что Дима пытался ей дать, и у него немного получается – тело стало более-менее податливым, а влажные ладони робко легли на спину Димы, устраиваясь на лопатках пугливыми пташками, которые могут вспорхнуть в любой момент.
Ее сбивчивое неравномерное дыхание обдало Диму жаром. Кажется, еще чуть-чуть – и Соня банально свалится в обморок в его руках.
– Соф, – он заглянул ей в глаза, чувствуя под большим пальцем гулкую пульсацию влажного виска, – дыши.
Сам же Дима едва.
Соня в его объятиях – великомученик в объятиях долга. Только разница в том, что долга и не было; была сама Соня, с тихими постанываниями принимающая в себя Диму только потому, что «мне нужно, Соф». И нет больше радостного «Дима!», было только «Дима» приглушенное, на каком-то болезненном особом надрыве, и эта новая реальность вместе с оргазмом настигли Диму мощно, как будто придавливая земной твердью. И он понял, что это чувство приятное только первые несколько мгновений, потому что завтра, когда он проснется, все будет уже по-другому.
Было около полудня, когда он проснулся и, лежа в чужой кровати, осознал, что произошло. Сони рядом не было, и Дима едва не взмолился Богу за это. Он бы не смог перенести разговор с ней. Теперь даже мысль о том, чтобы снова когда-либо посмотреть ей в глаза, казалась страшной, пугающей, невыносимой. Собственными руками он перерезал хрупкий стебелек их дружбы, просто изувечил его. Дима возненавидел себя еще больше. Он ощущал себя мерзким ублюдком, грязной сволочью, но даже самые нелицеприятные слова в мире не могли в полной мере описать того, что Дима чувствовал по отношению к самому себе.