Вороны
Шрифт:
– Как чья-нибудь бабуля, – за кадром послышался развеселый голос Димы.
– Иди ты, чудило, – беззлобно отмахнулась она. – Ну так что, тебе филе курицы или рыбу пожарить?
В этом была вся Соня: заботливая, веселая, никогда не ропщущая. Дима скучал по ней.
Он выключил видео и включил следующее. У его роликов наблюдался определенный, выработанный годами неповторимый стиль. Дима очень любил уделять внимание деталям. Он снимал их не в макро-режиме, а общим планом, при этом умудряясь выделить эти детали так, чтобы они бросались в глаза и несли в себе какую-нибудь символичную значимость. Обладая тягой к самокритике, Дима все
Он взял запылившуюся в ящике рабочего стола камеру. Из окна его квартиры открывался живописный вид, поэтому он подошел поближе и направил объектив на улицу. Что-то давно забытое всколыхнулось в нем. Дима помнил, что нужно делать, чтобы снять ролик качественно и профессионально, он помнил каждый аспект, который обычно служит залогом успешной съемки. Он мог делать все на автомате, но самого желания как такового не было. Пряча камеру обратно в рабочий стол, тем самым он откладывал в долгий ящик свои крохотные, но все же имеющиеся амбиции, и ничего не мог с этим поделать.
Чуть позже в квартире раздалась трель дверного звонка.
Как ни странно, это оказалась Алиса. Она свободно прошла в квартиру и встала напротив Димы с четким намерением сказать что-то, по ее мнению, важное.
– Я пришла за некоторыми вещами.
– Валяй, – Дима равнодушно махнул рукой.
Но это, видимо, было еще не все, что она хотела сказать.
– Наверное, ты уже понял, что между нами все кончено. Не хочу, чтобы оставались какие-либо недомолвки.
– Вау, какое умное слово ты знаешь, – наигранно впечатлился он.
Алиса умудрилась сделать лицо святой невинности, которую несправедливо оскорбили.
– Да пошел ты, Скобцов.
За все время, пока Дима лежал в стационаре, она ни разу не позвонила и не написала ему – Дима увидел это, когда взял в руки забытый дома на две недели телефон. Ей были интересны только деньги и она сама. Как же Дима раньше этого не заметил? Ах, ну да – перед тем как загреметь в психушку и вообще задолго до проблем с головой Дима был совсем другим человеком. Его бдительность просто-напросто заснула под гнетом бурлящей тогда, яркой жизни, полной событий, тусовок и творческих съемок.
Алиса забрала вещи и ушла, не попрощавшись. Просто хлопнула дверью, как бы показывая «смотри, я ведь ушла, знай это и кусай себе локти». Наверняка она так и думала, это объяснялось ее дрянной натурой – когда ее больше ничто не связывало с человеком, она все равно умудрялась заставить его почувствовать себя так, словно он потерял нечто драгоценное и неповторимое. Своего рода «вампирская» токсичная манипуляция.
Скатертью дорожка.
Когда настал следующий день, с утра, едва помня себя, Дима еле-еле встал с кровати и начал собираться на первый приём к новому лечащему врачу. Приём был назначен на половину первого, но Дима все никак не мог раскачаться. Перед уходом он выпил две чашки кофе на голодный желудок, выкурил сигарету и, в итоге так и не позавтракав, вышел из дома.
Его одолевали смутные чувства – раньше он никогда бы не доверил какому бы то ни было врачу свою психику, он считал, что никакой психотерапевт или психиатр не разберётся в тебе, если ты сам в себе не можешь разобраться. Он считал так и до сих пор, только суть заключалась в том, что он собирался получить помощь, как невкусное лекарство – только потому, что так надо, а не потому, что он хотел этой помощи
осознанно. Ему по-прежнему было плевать на свою жизнь. Если врачи помогут ему – хорошо, если не помогут – тоже хорошо. Значит, так надо.Когда Дима оказался в нужном ему корпусе, который он искал по всему комплексу среди других корпусов, его взгляду предстала обыкновенная больница с обыкновенными больничными длинными коридорами и с обыкновенными желтоватыми стенами, увешанными всевозможными поучительными плакатами.
Нужный кабинет находился в правом крыле и по счету был первый. Дима взглянул на время в телефоне – можно было стучаться.
– Заходите, – донеслось по ту сторону двери.
Неуверенно Дима дернул за ручку и вошел.
Солнце, светившее из большого окна напротив, на мгновение ослепило его. Спиной к этому самому окну расположилось рабочее место серьезного, но достаточно молодого мужчины, который сидел на стуле, держа карандаш между указательным и средним пальцами.
– Проходите смелей, – подозвал он, сделав соответствующий жест свободной рукой. – Вы Дмитрий Скобцов, верно?
Дима кивнул в подтверждение.
– Да, это я.
Так или иначе пришлось подойти ближе, чтобы его сделавшийся тихим голос хоть как-то долетал до чужих ушей.
– Присаживайтесь.
Дима присел.
– Меня зовут Роман Филиппович. Я знаком с вашей историей, – он взял медицинскую карту с другого конца стола и, открыв ее, начал перечислять. – Депрессия, деперсонализация… Набор стандартный, но в вашем случае требующий особого подхода. На капельницы вы ходили, медикаменты принимали. Сегодня я пропишу вам новую терапию, будем тестировать, пока не добьемся ощутимых сдвигов, а то я смотрю вы немного вялый, заторможенный… Или я не прав?
Он с ожиданием посмотрел на Диму.
– Правы. Наверное.
Потом Роман Филиппович задал несколько вопросов, касающихся личной жизни: как дела с окружением, работает ли, учится ли, какие увлечения, есть ли девушка – и все это несмотря на то, что в личном деле данные факты написаны черным по белому. Дима был терпеливым. Должно быть, такова работа врачей, им нужно выстроить контакт с пациентом и самим оценить степень преобладания болезни по некоторым, видным невооружённым глазом факторам, которые заметны только при личной беседе.
В конце Роман Филиппович дал Диме распечатанный лист с какими-то сложными названиями и обозначениями.
– С этим листом зайдешь в пятый кабинет, получишь лекарства на два дня. Там тебе скажут, как и когда их принимать. Увидимся, получается, послезавтра в десять.
Держа в уме все наставления, Дима получил таблетки и добрался до дома.
В пустой квартире было холодно и неуютно, словно это и не его квартира вовсе. Дима сбросил с себя обувь и пошел на кухню, чтобы закурить. Одиночество, которое никак нельзя было назвать «гордым», казалось, проникло во все жилы и фибры, и Дима понял, что на протяжении всего этого бесконечного скольжения по наклонной жизни он всегда был один. И дело не в том, что он не ощущал никакой поддержки – наоборот, поддержка была, – а в том, что его никто не мог понять в полной мере. Никто не знает, каково это – когда в голове бардак, а на душе пустота. Никто не знает, каково это, когда в мыслях словно гаркают своим зубодробящим голосом вороны, не оставляя в покое ни на секунду. Никто не знает, что это такое – потерять связующую нить с этим миром и быть от него болезненно оторванным.